Первое правило клуба гласило, что каждый участник должен собственноручно собрать полностью работоспособный аппарат и пользоваться им при каждом удобном случае, а не прибегать к покупке готового устройства.
Собранный мной радиотелевизор работал только в паре с моим радиоприёмником. Устройство приводилось в действие звуковыми волнами, исходившими из наушников. Приёмная часть радиотелевизора представляла собой звуконепроницаемую коробку, внутри которой находились сотни вибрирующих проволочек. Каждая из них была настроена на определённую высоту тона. По обеим сторонам коробки имелись отверстия, через которые поступали звуковые колебания, и наушники плотно прижимались к этим отверстиям.
Затем радиоприёмник настраивали точно так же, как при приёме музыкальной передачи. Звуки, как и прежде, поступали в наушники, но теперь их воспринимали не уши. Вместо этого вибрирующие проволочки внутри коробки улавливали каждая свою ноту и с помощью электрических импульсов открывали соответствующую крошечную заслонку за матовым стеклом экрана, на котором должны были появляться изображения.
Закончил я свой радиотелевизор ровно неделю назад, вечером. Делать мне было особо нечего, да и мастерить ничего больше не требовалось, поэтому я решил просто послушать, что поймает приемник. Прижав наушники к ушам, я от нечего делать крутил ручки настройки. Мысли мои были далеко: я думал о только что собранном аппарате и гадал, когда же Тэд Пейн закончит свой передатчик.
Я не обращал внимания на треск, писк, разноголосый рев и прочий невообразимый шум, заполнивший эфир. Моя рука механически вращала регуляторы то в одну, то в другую сторону. Внезапно в ушах раздался пронзительный звук необычайно высокой частоты. Рука сама собой соскользнула с ручек настройки. Этот звук, так неожиданно возникший, потряс меня до глубины души. Я сорвал наушники и уже собирался на сегодня оставить аппарат в покое, как вдруг меня осенила идея. А что, если посмотреть, как этот высокий звук отразится на работе моего радиотелевизора?
Приготовив всё необходимое, я прижал наушники к отверстиям звуконепроницаемой коробки. Несколько минут ничего не происходило. Лишь мутное светлое пятно на экране то разгоралось, то тускнело в такт нарастанию и затиханию звука. И только я собрался вновь взяться за ручки настройки, как на экране на кратчайший миг вспыхнули два ярких пятна – одно гораздо ярче другого – и появилась жутковатая на вид рука, у которой было всего три пальца. А в следующее мгновение всё исчезло.
Больше часа я прождал, затаив дыхание и не смея ни прикоснуться к аппарату, ни отойти от него. Снова и снова на экране появлялись два расплывчатых пятна, которые ярко вспыхивали, а затем медленно угасали. Смутные очертания на мгновение складывались в причудливые формы и вновь бесследно растворялись. Как же мне хотелось, чтобы Тед Пейн оказался рядом! Он наверняка бы знал, что нужно делать. Я продолжал ждать. Постепенно изображение на экране становилось всё менее расплывчатым, и два ярких пятна начали медленно проступать вновь. На этот раз они не исчезли. С каждой секундой изображение на экране моего аппарата становилось всё чётче и чётче.
Я изумлённо потёр глаза, когда наконец понял, что вижу на самом деле. Два ярких пятна на экране были шарами живого пламени – солнцами! Одно из них сияло гораздо ярче другого. И хотя яркое солнце казалось во много раз крупнее своего тусклого собрата, второе выглядело гораздо плотнее, словно состояло из более тяжёлого вещества. Вероятно, его масса была такой же, как у первого. Из-за тусклого солнца показалось ещё одно пятнышко – совсем крошечное по сравнению с двумя остальными. Оно сияло так, словно отражало их свет.
То, что я видел, было самой настоящей планетой в глубинах космоса, кружившей вокруг двух солнц. Её орбита была не круговой, как земная орбита, проходящая вокруг Солнца, а напоминала восьмерку! Два огромных солнца стремительно кружились вокруг общего центра, а небольшое темное тело непрерывно сновало между ними, то исчезая, то появляясь вновь.
Огненные шары исчезли с экрана, и вместо них появилось внутреннее убранство какой-то каюты. Помещение было небольшим, длинным и узким. Мебель словно изготовили из серого, тусклого металла, лишённого блеска. Каюта напоминала корабельную. Казалось, она могла выдержать – и уже выдержала – немало страшных ударов. В ней ощущалась какая-то необъяснимая основательность. Казалось, каждый предмет там был намертво закреплён на своём месте и ничто не могло сдвинуть его или сорвать с креплений.
В поле зрения появилась фигура существа, напоминавшего земного человека, но в то же время не являвшегося им. Существо словно выплыло из двери в дальнем конце узкой каюты. Оно не шло и не летело, а именно плыло сквозь пространство, как будто совсем ничего не весило. Двигалось оно при этом необычайно медленно и плавно.
Прибор воспроизвел его самого и всё, что его окружало, с абсолютной точностью. Я внимательно разглядывал его. На нем была одежда из тканого полотна. Верхнее одеяние напоминало тогу древних римлян и почти полностью закрывало его, волочась подолом по полу каюты.
Глаза у него были маленькие, словно две точки. Либо он почти не нуждался в зрении, либо его мир был залит светом сверх всякой меры. Лоб у него практически отсутствовал: череп уходил назад сразу над глазами, однако отсутствие лба с лихвой компенсировалось затылочной частью – огромной и округлой. На голове и лице не было ни единого волоска. Нос и рот также отличались скромными размерами. Его кисти – одну из них я уже успел мельком разглядеть на экране своего телевизора – имели всего три пальца (если быть точным, один палец был противопоставлен двум другим). Пальцы почти в два с половиной раза превышали длину ладони и имели четыре фаланги. Руки свисали почти до самого пола.
Медленно до меня начало доходить, что это странное существо, которое я видел на экране перед собой, – создание, никогда не видевшее меня и даже не подозревавшее ни о моем существовании, ни о существовании всего человеческого рода! И что оно – если только не умерло давным-давно, быть может, неисчислимые века назад – отделено от нашей Земли по меньшей мере сотней триллионов миль пространства, лишенного какой бы то ни было материи, – суровой, непригодной для жизни пустоты.
И это была еще самая скромная моя оценка. Сто триллионов миль – всего около двадцати световых лет. А двадцать световых лет по сравнению с расстояниями между звездами – сущий пустяк. Известны звезды, удаленные от нас на триста тысяч световых лет, а некоторые едва различимые туманные пятнышки туманностей находятся на расстоянии не меньше миллиона световых лет.
И столь велико было его влияние на меня за эти несколько коротких дней, что, я знаю, я всегда буду думать о нем как о друге, которого узнал ближе, чем любого друга на Земле. Казалось, даже время на миг замирало ради него. Впрочем, время нужно лишь тем, кто жив.
Существо указало на себя, и его губы, казалось, принялись снова и снова произносить имя: «Тог Блаата». Смысл этого действия не допускал никаких сомнений. Он хотел, чтобы те, кому хватит разума перехватить посылаемые им радиотелевизионные волны, непременно узнали его имя.
Повторив эту пантомиму раз десять или двадцать, Тог Блаата повернулся и пошёл – вернее, поплыл – к двери в дальнем конце узкой комнаты. Вскоре он вернулся, неся в руках доску для рисования, закреплённую на подставке. Он установил её так, чтобы я видел её под удобным углом, даже когда он сам стоял перед ней.
Взяв мел, он принялся рисовать. Сперва сделал несколько предварительных набросков, которые стирал, не успев закончить. Затем нарисовал несколько деревьев – во всяком случае, мне показалось, что это были деревья, хотя ничего подобного на Земле я никогда не видел. После этого он изобразил животных, каких мне прежде не доводилось встречать, а некоторых из которых, я надеюсь, никогда и не встречу. Он также нарисовал существ своей расы, сидящих на спинах вьючных животных, обитавших в его мире.
