Испугалась Агрыч, заплакала. Так захотелось ей в теплую юрту к Григорию.

А рядом на дереве все белочка прыгает. Позвала ее Агрыч и попросила отгрызть кончик косы своей и отнести ее Григорию, чтобы знал он, что жива Агрыч и думает о нем. Белочка вмиг перегрызла толстую косу и потащила ее в юрту старого Григория. Рад старик, плачет от счастья, ждет Агрыч. А Агрыч не хочет идти в двери корявого дерева: «Зачем Агрыч закрыть в дерево хотят? Агрыч простор любит! Агрыч ветер любит! Агрыч домой хочет».

Говорит старик лесной царь: «Не пустим тебя. Ты лесная девка! Нет у тебя ни отца ни матери! Ты в лесу жить должна! Не видать тебе никого никогда!»

И опять деревья зашагали, замахали ветвями. Плачет Агрыч, слезы, как роса утренняя, блестят на листьях.

Попросила Агрыч деревья пустить ее к Григорию сбегать, успокоить его. Отпустили, только стражу крепкую поставили. Бежит Агрыч, ног под собой не чувствует, бежать легко, кос нет, короче стали.

Увидела Григория Агрыч, как начала плакать, рыдать, слова сказать не может, а сама от такого плача все меньше и меньше становится, и на глазах Григория в маленькую птичку-кукушку превратилась. Вспорхнула, села на плечо Григорию и закуковала, как заплакала. Облетела вокруг юрты и снова закуковала. Ждет-пождет лесной царь Агрыч, а ее все нет и нет. Прибежали слуги и сказали, что птичкой Агрыч стала, и еще сказали, что, когда кукушка куковать перестанет, тогда и придет к ним Агрыч. Ждут, ждут деревья, а кукушка перестанет куковать да снова начнет. Так и конца не видать.

И летает с той поры по тайге птица кукушка. По Григорию тоскует, кукует, да и гнездышка своего не вьет.

Похоронил Яков своего предпоследнего сына. Выложил из тонких сосенок сруб над могилой, чтобы легче было найти через долгие годы. Нарубил дров, надрал бересты, чтобы мог «обогреться» сын его, и, еле волоча ноги, сгорбившись, побрел к юрте.

Дул теплый ласковый ветер, в родные края прилетели утки и гуси, вскрылись озера, оттаяли болота, и маленькая речушка уносила последние льдинки. И всякий раз, когда разливалась река, начинало греть солнце, в юрту к Якову приходило горе. Восьмого сына отнял у Якова шайтан. Кто будет кормить Якова в старости? Один только Алешка остался. «Кто знает, оставит ли его злой шайтан?» — рассуждал старик.

По тому, как собаки заводили ушами, прислушиваясь, Яков понял, что кто-то идет в его юрту. Верные спутники тайги, лучшие друзья и преданные помощники — собаки не обманут ни взглядом, ни лаем.

Вскоре на пригорке, где стояла юрта Якова, показалась упряжка оленей. Хорошие, крепкие олени волокли по земле нарту, сзади нарты, чуть волоча ноги, плелась обессилевшая пара оленей. Были видны следы недавно перерезанного ремня. Яков понял, что где-то оставлены издохшие олени, не выдержавшие трудного пути.

Яков с тоской смотрел на издыхающих оленей, которые, собрав последние силы, взобрались на пригорок и как подкошенные свалились к нарте. Еще несколько минут бока их резко поднимались, и большие умные глаза остеклянели.

Яков еле-еле узнал в жестоком наезднике шамана. Много лет его не видел Яков. Много лет не бывал на Празднике медведя Яков, не бывал и в ильин день, когда пригоняют с гор всех оленей и устраивают пиршество. Он знал, что шаман не любит его. Так зачем же теперь приехал к нему шаман?

«Где твой Алешка?» — зло спросил он.

Яков знал, что Алешка ушел в ту сторону, где садится солнце. Ушел на лыжах, когда было много снега. Ушел не один, ушел с хорошей думой к руме Ленину. Ушел спросить его, почему так плохо живут люди манси? Почему каждую весну злой шайтан отбирает вместе со льдом матерей, братьев, сестер? Отчего гибнут целые стада оленей?

Яков молчал, а шаман, не дождавшись его ответа, кричал: «Это ты научил своего Алешку? Он заходил в каждую юрту и говорил про Ленина. Больше Алешка твой не придет! Я послал за ним всех своих шайтанов, они догнали его! Вот, на!» — и Васька-шаман бросил Якову в лицо пояс, на котором была табакерка Алешки. Понял Яков, что не дошел Алешка до Ленина, что ждать ему больше некого. Но не заплакал Яков, не стал просить у шамана помощи.

Шаман в ярости кричал:

«Я пошлю на тебя проклятие! Ты хочешь зла своему народу! Ты забыл наказ наших отцов? Ты забыл, как Прокопка ходил к царю? Как пришли в наши юрты жадные купцы? Как стали они обманывать манси? Худой дух сидит в тебе! На огне тебя сжечь надо! Алешка твой тоже пустил худой слух по юртам!»

Шаман еще долго кричал, говорил Якову обидное, грозил. Плюнув с досады, оставив все, шаман ушел. Куда? Ждали ли его еще где олени? Или долгие версты пешком прошел, только Яков его больше не видел.

Что оставалось делать Якову? Долго думал старик. Ночами не спал и решил сам идти к руме Ленину.

Закрыл свою юрту, припер дверь палкой, взял с собой всех собак, чтобы было веселее в пути, и пошел к горам.

Очень долго шел Яков, и нярки сносились, лузан порвался, а Яков все идет и идет.

Вдруг он увидел огни большие, от которых было светло, как от больших костров, а кругом все гремело, как гром. Он увидел много людей. Все с любопытством смотрели на Якова, но стоило ему только сказать одно слово — Ленин, как все уступали ему дорогу, все ласково провожали его взглядами, видя, что идет человек издалека и по делу.

Подошел Яков к большому, как гора, дому, видит, стоит человек с ружьем. Сказал Яков, что ему надо, — пропустили его. И вот встретил Яков Ленина — умного доброго человека, о котором знают все люди на земле, и манси тоже. «Паче! Паче! Рума емас!» — говорил Яков. Ленин тоже говорил ему, улыбаясь: «Паче! Паче!»

Рассказал все Ленину Яков о шамане, обо всем, о чем думал. Помочь просил Ленина маленькому народу.

Долго слушал Ленин Якова, слушал да в книжку себе записывал, а на прощание обещал ему сделать все, что можно. Поклонился Яков низко Ленину и пошел. Хорошо на душе у Якова! Ленина видел! Все рассказал. Хотели Якова на железном олене до юрты довести, да нет, снова пошел пешком Яков. Долго шел, а пока пришел до знакомых мест, с трудом узнал их.

Слово Ленина раньше Якова прилетело в мансийские юрты. Лучшие охотничьи угодья отдали всем, а шамана прогнали вон из тайги. И не стал уносить лед с собой людей — всех исцелили люди в белых халатах, которых тоже Ленин послал. Обидно только Якову — не дожили сыновья его до радостных дней. Да, радостно старому охотнику, что счастье для всех в юрты пришло. И часто вспоминал старый манси, как Ленин тепло говорил ему: «Паче! Паче, рума!» — «Здравствуй, друг!»

Вскоре после того как охотник Илья прогнал шамана с Молебного камня, у одной из шамановых жен родилась дочь. Как правило, шаман нарекал каждому из своих новорожденных детей по два оленя, и пока подрастет ребенок, для него готово приданое — целое стадо оленей. А этой счастливице Софье, замаливая грехи свои, шаман подарил сразу пять пар. Пометили всех оленей Софьи, подрезали каждому олененочку правое ухо, и олени, нареченные ей, размножались на славу.

Дивится старый шаман, проезжая мимо долины, где пасутся олени Софьи. «Много оленей! Глаз всех оленей не видит!» — говорит он.

И вправду. Олени были как на подбор: красивые, выгулявшиеся за лето, так и блестела их шерсть на солнце.

Как только стала подрастать Софья, часто стала ездить с отцом в долину, и олени, полюбившие ее, не давали ей хода. Она гладила их умные морды, кормила из своих рук. Вскоре олени так привыкли к Софье, что, услышав еще издали ее голос, начинали мычать, беспокойно бегая по долине.