Шаман рассердился не на шутку. Долго молчал, а когда отец стал собираться домой, сказал ему, что сам видел, как злой дух выскочил из Тимки. Спокойно теперь будет жить парень. Все забудет!

Обрадовался отец. Целовал шамана, угощал. «Один сын! Все ему останется!» Мало жить старику осталось. Счастья сыну хочет.

Прошло лето. Подули ветры, унося опавшие листья в лога.

Дни стали короче, пошли дожди, а Тимка совсем перестал разговаривать. Возьмет, бывало, отец в руки свою санголу, думает песней развлечь Тимку, но он сразу выходит из юрты.

Только прошел первый снег, запряг Тимка оленей и уехал.

Ждет, ждет отец Тимку — нет парня! Куда девался Тимка? Неужели больше не придет в родную юрту. Нет, не смог даже старый шаман помочь горю старика. Захворал старик. Горе не дает ему жить. Какая беда с Тимкой? Почему оставил сын его одного? Что сделала с Тимкой русская девушка?

Снова поехал старик к шаману. Сердит на Тимку шаман, сердит и на отца, что он не послал Тимку просить прощения за обиду. Сердито встретил старика шаман и сказал: «Шайтаны мои сказали, что злой дух живет в твоей юрте. Если ты сожжешь свою юрту, только тогда уйдет беда из твоего дома».

Всю дорогу, пока ехал старик, плакал и не знал, что делать. Вот и юрта родная. Много лет прожил он в ней. Здесь каждый уголок, каждый сучок знаком старику. Неужели правду говорит шаман? Несколько раз обошел старик юрту. Сел, посидел на пороге. Встал, снова обошел и низко поклонился каждому углу.

Принес бересты, уложил все это посередине юрты, положил сухие дрова и… поджег! Сам, закрыв лицо руками, отошел в сторону.

Больно было смотреть старику, как огонь охватил все, затрещали, рухнули сухие бревна, и юрты как не бывало.

Сидит обессилевший от горя старик на пеньке и слышит звуки бубенцов. Олени едут, гостей встречать надо. «Какие гости? — в страхе думает старик. — Что он им скажет?»

Из-за поворота, высоко задрав голову, выбегает упряжка оленей. Не замечая пепла, с нарты соскочил Тимка и счастливый подвел к отцу русскую девушку. Удивился и испугался старик. Что теперь делать? И пригласить гостей некуда. Все сжег старик. Так велел шаман, чтобы не привез в юрту Тимка русскую девушку. А Тимка все-таки привез ее. Тимке и горя мало. Откуда только сила взялась? Дивится старик, видит, как у Тимки все в руках спорится. Скоро Тимка и юрту новую срубил. Сколько счастья пришло в нее! С горечью думал старик, как мучил он себя и Тимку долгие годы, да что делать! Жизнь учит.

Так и осталось то место в тайге, где счастливо прожили свою жизнь Тимка с русской девушкой, и зовется оно «Тимка-пауль».

Как узнали манси, что живут у них хорошие и добрые соседи — навещать их стали. Сначала поодиночке ездили на оленях, а потом собираться стали целыми стойбищами. Соберутся со всех дальних юрт, разукрасят нарты свои, разукрасят оленей ремнями разноцветными да звонкими разноголосыми колокольчиками. Сами оденутся в новые савики, унты. Женщины наденут свои разноцветные, обшитые широкой каймой платки. Заплетут в свои тяжелые косы всякие украшения: бусы, монеты да пуговицы. Детей своих посадят в берестяный тотап, пересыплют их древесной пудрой, укроют тепло шкурами, привяжут к нарте крепкими ремнями и готовы в гости ехать.

Выстроятся оленьи упряжки в ряд, что им конца и края не видать. Нагрузятся мясом, шкурами, птицей да рыбой, нярками, унтами и поедут в русское селение.

Так и повелось. Русские встречали приветливо. Любовались оленями, покупали, меняли товары. Так было и в этот день. Только старый Григорий отстал от своего ряда, загулял где-то. Да какая беда? Разве страшно Григорию? В лесу он как дома. Юрта его в стороне от других стоит. Дома нет никого, ждать некому.

Давно-давно живет Григорий один. Все есть у него — только душа пуста. Детей нет у Григория. Один, давно один. Была жена. Умерла, наверное, тоже с тоски.

Как стали заниматься звезды на небе, поехал Григорий домой. Ночь светлая. Олени сыты. Дорога болотом идет. Днем на солнце верхушки кочек на болоте стали оттаивать, но проехать еще можно.

Смотрел, смотрел на небо Григорий, засыпать стал и, чтобы веселее было, затянул свою песню о том, что знает он все лужайки и полянки, знает, сколько сучьев на сосне.

Колокольчики раскатисто позванивают, да показалось Григорию, ровно чей-то плач слышится. Остановился он, тихо. Только тронулись олени, опять такой же плач. Встал Григорий с нарт, поправил ремни, осмотрел полозья, тихо… Только сел, дернули олени — опять плач. Встал Григорий, достал из табакерки маленького идола, помолился ему и пошел в сторону, откуда плач доносился. Идет, смотрит, следов нет. Завернул Григорий, чтобы обратно идти, а рядом, совсем рядом снова плач. Вздрогнул Григорий, но не оробел. Смотрит: прижавшись к стволу дерева, между двумя кочками ребенок лежит. Растерялся Григорий, а как взять его — не знает. Так, годика два ребенку будет. Видит Григорий, что глаза на него детские смотрят, да руки тянутся, помощи просят. «Ох грех какой! Беда какая!» — бормочет Григорий. Взял он его, а ребенок прижался к нему, прильнул и уснул, пока Григорий шел к упряжке. И так тепло стало сразу Григорию, что заплакал старик.

«Куда поедет теперь Григорий? Что людям скажет? Где ребенка взял?» — рассуждал про себя Григорий. Думать было некогда, завернул он в теплый савик ребенка и вернулся обратно в русское село. Остановился ночевать, а про ребенка никому не рассказывает. Сам услышит, если у кого потерялся. А ребенок молчит, будто понимает и плакать совсем не умеет.

Жил Григорий три дня. Вечером собираться стал. Теплее укутал свою находку и поехал в юрту.

Не знал вначале Григорий, куда деться ему с ребенком, да полюбился ему он за эти дни. Приехал домой, развернул, да это ведь Агрыч — белолицая, черноглазая девочка.

Дни шли за днями, старый Григорий так привык к Агрыч, что и дня прожить без нее не мог. Агрыч платила ему большой заботой и вниманием. Время шло, и в глуши лесов Агрыч расцвела, как на солнце подснежник. Славная росла девушка, да на душе у Григория забота стала. Не понравился ему вчера след Кривой Ноги. Проходил кто-то недалеко от юрты, а не зашел. «Зачем так делал? Что надо?» — Задумался Григорий, да не напрасно. Проснулся как-то утром, а Агрыч нет. Сразу сердце заболело. Кричать стал Григорий, стрелять, плакать. Где только не искал, только свою юрту тысячу раз обошел. «Где искать? Куда пойти? Сил нет. Совсем стар стал. Как жить без Агрыч? Ай-ай! Беда какая!»

А Агрыч ночью утащили слуги лесного царя. И сколько она ни кричала, сколько ни звала на помощь старого Григория — все напрасно. И не знает Агрыч, куда тащат ее, куда ни посмотрит, везде лес, лес и лес мелькает, да и кто несет ее, тоже не видит. И чем дальше несут ее, тем темнее становится. Верхушки деревьев в небо уходят. Глухота, тихо…

Слышит Агрыч, кто-то подходит к ней сзади и берет ее на руки. Закрыла она глаза от страха, а когда открыла, то больно стало от света. Лежит она на красивом ковре из цветов разных: лесных ландышей да фиалок, марьина корня да иван-чая. И такой аромат от них, что голова кружится. И куда ни посмотрит Агрыч, нет края цветному полю-ковру. Птицы с ветки на ветку перелетают, щебечут, воркуют что-то, понять не может Агрыч, а вокруг никого нет. Встала Агрыч, а цветы все перед ней к земле наклонились, а как пройдет — цветут пуще прежнего.

Слышит Агрыч слова ласковые: «Подойди, красавица, не страшись. Улыбнись!» Видит Агрыч, дерево высокое ей клонится. Испугалась она, упала. А старик и говорит: «Не сердись, Агрыч, послушай меня. Суждено тебе жить здесь, в лесу у нас. Быть женой внука моего меньшого. Привыкнешь. Не плохо у нас тебе будет. Много лет мы ждали тебя, караулили. Теперь не отпустим отсюда!» Закряхтело старое дерево, замахало ветвями, словно зовет кого. Видит Агрыч, зашагали деревья вокруг, все ближе и ближе к Агрыч подходят, а одно корявое да изогнутое вперед всех выходит, вышагивает. Смотрит тут Агрыч, что раздвинулся ствол дерева, словно двери открылись: «Заходи, Агрыч, это и будет и дом твой и муж твой».