В общем, есть дворянство, и есть… и с учётом усыновления дедушки еврейской семьёй…
…а есть ли⁈
— Да, что там по деду Яну? — спросил я, видя, что мама не торопится продолжать.
— Обычная мелкая шляхта, — вздохнула она, — сам знаешь, в Речи Посполитой таких было чуть не двадцать процентов, некоторые сами землю пахали, только что с саблей на боку, вот и мы из таких, даром что герб есть. Да и сомнительное шляхество, грамоты утеряны, только свидетельства соседей и родственников. В Российской Империи, во всяком случае, его не признали, но это уже политика тех лет. А мама… бабушка твоя, полячка, из краковских мещан, на четверть венгерка.
Киваю, про бабушку я хорошо знаю, не новость. Да и так… у меня среди одноклассников хватает примерно таких же. Фельдман, например, может репатриироваться не только в Израиль, но в Германию, у него родня очень своеобразно перетасовалась, и все сложные, с заковыристой биографией. А Лена, моя фигуристая поклонница, имеет грузинские корни, и чуть ли даже не княжеские, что несколько сомнительно, но окей…
— Но всё-таки, что с дедом Яном не так? — переспросил я.
— Армия Крайова, а не Армия Людова, — бледно улыбнулась мама.
— А… — я чуть завис. Армия Крайова, это, соответственно, Лондон… А Людова — Москва. Да уж, этого вполне достаточно, чтобы после войны поиметь неприятностей.
— Сидел? — уточнил я.
— Два раза, — усмехнулась мама, — Полтора года и полгода, а потом реабилитация, после пятьдесят шестого, за отсутствие состава преступления.
— Ну… — протянул я, — собственно, всё оказалось не так страшно, как я себе нафантазировал. Нормальная, в общем, семейная история, в Союзе, если покопаться плюс-минус такие есть как минимум у каждого четвёртого, а скорее больше. У кого-то белый казачий атаман в предках, в кого-то дедушка чекист… и неизвестно ещё, что хуже. А раскулаченных и сосланных если считать, так почти у каждого найдётся.
— Ну и слава Богу, — подытожила мама, — я уж боялась, ты переживать будешь. Только о «Что хуже» ты, пожалуйста, не рассуждай лишний раз.
— Погоди, — спохватился я, — это что же… мы с тобой католики, что ли? А-а… ну точно! Просто я тогда конфирмацию всерьёз не воспринял, маленький ещё был. Сколько мне было, восемь?
— Восемь, — подтвердила мама, — Бабушка тогда тебя очень просила, для неё это важно. Сам вспомни, ты тогда летом от неё приехал, сам ко мне подошёл.
— А, ну да… как же, вспоминаю, — усмехнулся я, — просто тогда это, ну… как посвящение в индейцы воспринял, что ли. Но ведь и молитвы, кстати, все помню! На латыни! Надо же… перед глазами же, и не то чтобы совсем забыл, а просто как-то внимания не придавал. Обалдеть…
— Ладно, — я встал с кресла, забрав чашку, — пойду к себе, переваривать.
— Слишком уж себя не накручивай, хорошо? — попросила мама, — Это ведь, действительно, у каждого четвёртого примерно такие же скелеты в шкафах. Я не говорила больше потому, что дедушка расстроится. По партийной линии ему не прилетит, не те времена уже. Просто для него это очень тяжёлые воспоминания, особенно то, что его отрекаться заставили.
— Он… — она заколебалась, — выпил тогда сильно, вот и откровенничал, а потом жалел.
— Папа знает? — поинтересовался я.
— Знает… вздохнула мама, — знает конечно. Он хотел тебе рассказать, но позже, когда ты подрастёшь, чтоб не проболтался, в первую очередь дедушке. А сейчас на него в Австрии столько дел навалилось, что повидаться вы сможете не раньше лета, и то не факт. Мы с ним это обсудили, и решили, что лучше уж я сейчас.
— Понял, — покивал я, — Да, наверное так лучше. Ладно, я к себе!
В комнате сел было за синтезатор, пробежался пальцами по клавишам, но…
… нет! Не сейчас.
Я и без того, считая репетиции с Пеппи и походы в музыкальную школу при консерватории, музыкой занимаюсь никак не меньше четырёх часов в день, а обычно и больше.
— А может… — подумав, достал альбом и принялся набрасывать эскизами всякую хрень из глубин подсознания. Психотерапия. Получается пока… ну, так себе, если честно.
Альтэр Эго хорошо рисовал, а я теорию знаю, во всяком случае не хуже рядовых преподавателей в художественной школе, но рука пока не набита толком. Так… на уровне выпускника этой самой школы, притом не самого одарённого.
Рисовал бездумно, а потом, поглядев в альбом, поморщился. На его страницах, эскизами, шляхта в драных кунтушах, целующий Христа Иуда, Пеппи на метле и Ленка…
… в разных позах.
— Та-ак… а вот это нужно уничтожить! Мама, конечно, по моим вещам не лазает, но бережёного Бог бережёт, а не бережёного конвой стережёт!
Вырвав листы, скомкал и сунул в портфель — завтра по дороге выброшу в мусорку, где-нибудь подальше. А Ленка…
Нет, дело не в ней, это точно! Просто походы по общагам, это такое себе удовольствие… и конспирация на уровне Штирлица нужна, и возможность намотать на винт что-то нехорошее не нулевая.
— Нужна взрослая женщина… — поёрзав на стуле, постановил я, — лет этак на десять, а то и больше. Чтоб пузом в загс затолкать даже и не думала, а напротив, сама конспирацию соблюдала. Вот только где бы её найти?
Глава 27
Ступенька к Олимпу
— Миша, привет! — звонкий голос девочки хрустальными осколками разлетелся по всему подъезду.
— Привет, Пеппи… да погоди, дай дверь нормально открою!
— Тёть Люд, здрасте, а вот и я, — доложилась девочка вышедшей из своей комнаты маме,на ходу запахивающей халат, — А это вам! Ну в смысле Мише, но вам тоже, я ж знаю, вы хотели!
— Ну… — с сомнением протянул я, ошарашенно принимая басовито орущий и дёргающийся тряпичный свёрток.
— Кошка! Бусинка! — сообщила Пеппи, разуваясь, — Из Ленинграда! У вас же нету, а какая квартира без кошки? Мне мама запрещает, потому что у соседа дяди Лёши аллергия, а ещё он алкоголик, и когда он видит кошку, может принять её за белочку… или за чёртика?
— Ага, — заторможено кивнул я, осторожно разворачивая свёрток и выпуская на пол животное.
— Мрау! — сообщила мне угольно-чёрная кошка, выгибая спину, — Пш-ш!
Обматерив меня на кошачьем, она ломанулась в гостиную и забралась на шкаф, откуда, уже чуть тише, принялась ругаться, громко и явно нецензурно.
— И тебя туда же, — пробормотал я, — и тебе того же! Нет… а это уже ни в какие ворота, так ругаться!
— Она такая несчастная была, — сообщила Пеппи, — голодная… Миша, я тоже голодная, с дороги! Прямо с вокзала!
— Ага… — отозвался я из гостиной, оздаченно глядя на то, как несчастная голодная кошечка, усевшись на шкафу, принялась вылизывать яйца, — только это не кошка, а кот.
— Да? — удивилась Пеппи, пройдя в комнату, — А как ты понял?
— Ну… вот бубенчики, видишь? — для наглядности я даже пальцем ткнул, едва успев одёрнуть руку.
— Да? У всех мальчиков так? — заинтересовалась Пеппи.
— Ну… в общем, да, — неуверенно отозвался я, не вполне понимая, она сейчас всерьёз, или как? — Только, э… не такие мохнатые.
— Ладно, — встряхнулся я, быстро меняя тему, пока она не заинтересовалась отличиями полов и… э-э, бубенчиками, — пойдём покормлю, а ты расскажешь, как там в Ленинграде. Хотя стоп! Кормить тебя будет мама, а я пока к дворнику зайду, нужно где-то ящик с песком и собственно песок найти. Будь как дома!
Девочку перехватила мама и повела на кухню, а я, забежав к себе в комнату за деньгами, быстро оделся и выскочил на улицу. Благо, долго искать не пришлось, дворник обнаружился у соседнего дома.
— Дядь Федь, здрасте!
— И тебе поздорову, — благодушно отозвался мужчина, отставив в сторону лопату, которой убирал грязный снег, и закуривая. Быстро введя его в курс дела, проспонсировал трёшкой и ускакал домой.
Дядя Федя хотя и не просыхает, по-настоящему пьяным не бывает, дворник он ответственный, добросовестный, да и мелкие поручения жильцов выполняет охотно. За деньги, да… Ну так жизнь такая!
Зарабатывает, к слову, никак не меньше передовика производства, если сложить вместе не только деньги, но дефицит, который ему перепадает, старую мебель и тому подобные вещи. Пожалуй даже, куда как больше! Ну да дворник или сантехник, обслуживающий «приличные» дома, это сейчас и сам почти элита.
