Постояв ещё немного и потрепавшись обо всём, отправился к школе. Вышел я сильно загодя, так что торопиться не надо. Погоду сегодня обещают хорошую, солнечную, но пока свежо и зябко, так что тонкая вязаная шапка и такие же перчатки очень кстати.

— Здорово, тёзка! — издали окликаю одноклассника.

— Здорово, — отозвался Фельдман, подстраиваясь поближе, — тоже пораньше придти решил?

— Ага. Всё равно нетерпёжка разбирает, — отозвался я, — чем дома сидеть и на часы поглядывать, лучше вот с ребятами потолкаюсь.

— Я так же, — покивал тот, — праздник всё-таки!

Общий сбор у школы к восьми, но почти все пришли загодя.

— Здорово, — протолкался к нам Пашка, — как настроение, пионЭры?

— Праздничное, — отозвался тёзка, поглядывая на Веру. Комсорг, вся раскрасневшаяся, деловитой пчёлкой летает между одноклассниками, давая последние наставления.

— Я… подойду, наверное, — нерешительно сказал Фельдман.

— Иди, сын мой! — пробасил Пашка и перекрестил, а тёзка, подыграв, натуральным образом зашипел, скукожился и отскочил.

— Зараза! — отшатнулся парень из параллели, — Артист Большого и Малого, я аж нежданчик словил!

— Могём! — самодовольно оскалился Фельдман, и, пригладив волосы, двинулся кружиться вокруг Веры, не решаясь подойти.

— Подтолкнуть их, что ли? — задумчиво сказал Пашка, — Нет повести печальнее на свете…

— Отсутствия бумаги в туалете, — ядовито парировал я, — Не стоит, Паш. Не маленькие! А если что не так? Крайним окажешься? Оно тебе надо, в чужие отношения лезть?

— Тоже верно, — согласился друг, — Но всё же…

— Ладно, — усмехнулся он, ещё раз поглядев на Фельдмана, — скоро крестный ход.

— Господу помолимся… — затянул он, и я отвесил ему позатыльник.

— Вся власть Советам… — переключился он, исполнив в той же поповской манере.

— Паша… — я покачал головой, но не стал читать нотации при посторонних. Правоверных комсомольцев у нас в школе немного, но лучше не рисковать. Не знаю, как в других, но у нас, в физмате, лёгкий флёр диссидентства и реформаторства — норма.

Не то чтобы прям антисоветчики, читающие под одеялом Солженицина, хотя наверняка есть и такие, но как минимум «Партия, дай порулить!» звучит достаточно громко. Это отчасти возрастное, протест ради протеста, а отчасти из-за затхлости идеологии, застывшей чёрт знает когда и почти не меняющейся.

— Кстати… — Пашка выразительно подвигал бровями и понизил голос, — я тут выяснил внезапно, что немножечко еврей!

— Ты? — удивился я, — Ну вот ни капельки не похож. Это на какое немножечко?

— А… — он оглянулся, — бабка! Она не то чтобы да, но подруга детства — таки ой! А бабка с ними тусовалась, есть фотки с этими… менорами и прочим инвентарём.

— Такое себе еврейство, — скептически отозвался я, — по фотографии.

— Ну… — он снова оглянулся, — есть нужные люди, понимаешь? Сделают так, что да! Уже делают! Родители не в курсе, бабка делает.

— А оно тебе надо? — не понял я.

— Надо, — решительно отозвался Пашка, — я мир хочу посмотреть, и вообще…

— Ну, твоё право, — согласился я, — и нет, не сдам, разумеется.

Рассказывать ему, что через десяток лет, даже меньше, ситуация изменится… нет, ни к чему. Сейчас Союз кажется вечным и незыблемым. Хотя еврейство… нет, я не антисемит, но не самая удобная национальность.

' — А у меня-то что?' — кольнули мысли. Мама в тот раз, пообещав рассказать о семейных скелетах, до сих пор не сподобилась. Сильно вряд ли там еврейство, сейчас это уже не скрывают, но… а вдруг?

Хотя может быть и ситуация повеселей — с родственниками из «электриков», например, или чем-то в таком духе. В одном из параллельных классов у девчонки отец — из пленных немцев, оставшихся в Союзе после войны, и как раз «электрик».

Не то чтобы он проникся идеями коммунизма, насколько я понимаю. Просто всё не отпускали и не отпускали… и наверное, было за что. А потом женился, и… как можно советских граждан отпускать во враждебную ФРГ⁈ А жену и детей он, я так понимаю, любит больше фатерланда.

Нет, её не попрекают… школа не та, но — знают. Все. А это, наверное, давит… Да и это её в школе не попрекают, а так…

— Ребята, построение классов! — прозвенел голос нашего комсорга, — Собираемся!

— Ещё минут десять будем собираться, — сказал Паша, — я пока в тубзик сбегаю, успею.

— Составлю тебе компанию, — отозвался я.

— Подержать хочешь? — попытался подколоть он.

— А есть за что? Чтоб без пинцета? — ядовито отозвался я.

Он открыл было рот, но смолчал, усмехнулся и выдал.

— Да… прорывается иногда всякая фигня, как я пятом классе.

— В ПТУ это за норму, наверное.

— Да что там ПТУ, — вздохнул он, — не поверишь, взрослые мужики…

— Фу, блин… — заскочив в туалет, замахал перед собой рукой, разгоняя табачный дым.

— Туман войны, — хохотнул один из курильщиков, — заранее накуриваемся, в колонне не покуришь.

— А потом преподы будут нас нюхать с подозрительным видом, — вздохнул Пашка, расстёгивая ширинку.

— Издержки! — развёл руками курильщик, шикарным жестом отправляя бычок в сливное отверстие.

— Я у отца коньяк выпросил, — слышу разговор, — вот так прям подошёл и сказал, что мы с ребятами символически хотим, и дал, прикинь? Пять звёзд!

— У меня попроще…

— Пойдём, пока не прокоптились! — поторопил меня Паша.

— Опаздываете, — укорила нас Вера, когда мы влились в ряды.

— А… — отмахнулся я, — ещё минут пять будем стоять, если не десять.

— Вот из-за таких как вы и будем! — возмутилась комсорг.

Спорить с ней не стал, а, послушно отстояв, выкрикнул «Я» и получил плакат Черненко.

— Может что другое? — тоскливо поинтересовался я, глядя на старческую физиономию.

— Давай со мной! — быстро среагировал Влад, — Вот, «Миру — мир!», устраивает?

— Устраивает.

— Ну и хорошо, — обрадовался одноклассник, — он побольше, парусить будет, не хочу.

— Пусть парусит, — согласился я, не договаривая, что таскать эти портреты… в самом деле, крестный ход какой-то!

— Выдвигаемся к сборному пункту! — прокричал завуч, и её продублировали педагоги и комсорги. Со школьного двора мы выходим нестройной толпой, плакаты и транспаранты пока не особо видны, некоторые несут их свернутыми или так, что портреты вождей глядят не на людей, а в небо.

— Жвачка есть? — тихонько поинтересовался Лёшка, один из одноклассников.

— Есть, — протягиваю, не спрашивая.

— Сейчас стоять долго будет, я с пацанами выпить хочу портвешка и покурить, чтоб не учуяли, — пояснил он.

— Всё равно спалят, — пожал плечами я.

— Ну… хоть не внаглую!

С одноклассниками у меня хорошие отношения, делить нам нечего. Да и контингент не тот, чтобы меряться тестостероном.

Почти всех могу назвать как минимум приятелями, и это, на мой взгляд, немало! Потом, понятное, с большинством дороги разойдутся, будем разве что встречаться раз в год, и то вряд ли.

Но пока… вот просто — никто не мешает другим учиться! В памяти Альтэр Эго такого, например, просто нет…

— Стадо и пастыри! — наклонившись к моему уху, сказал Пашка, показывая на комсомольских и партийных вожаков, ведущих колонны. Я невольно хохотнул, но тут же спохватился.

— Не говори, что думаешь, а думай, что говоришь!

— Да я между своими, — отмахнулся одноклассник.

— Привычка — вторая натура, — назидательно, очень по-взрослому, ответил ему, — Это у нас вряд ли кто сдаст, но мало ли? Разбор на комсомольском собрании, и вместо универа — армия, а оно тебе надо?

— Ну, так-то и после армии люди поступают, — парировал он.

— Ага… — покивал я, — два или три года, и вся физика из головы выветрится, и «Бауманку» ты уже можешь и не потянуть. Особенно если после стройбата.

— Тоже верно, — согласился он, — Вот поэтому я и… ой, чего дерёшься⁈

— Паша… — змеёй прошипел я, — мы о чём только что говорили?