О «Макдоналдсе» я предпочла бы не вспоминать. Однажды я соблазнилась, потому что запахи разносились на пол-улицы. Худой прыщавый подросток посоветовал мне взять чизбургер. Стоил он как два обеда в не существующем ныне молочном баре на площади Трех Крестов, да еще с компотом. Я съела. На вкус вроде не так плохо. Поначалу я вообще не чувствовала, что что-то съела. Потом ощущения изменились. Еще несколько дней после «Макдоналдса» я ощущала в желудке постоянное присутствие этого чизбургера. Как будто носила в животе камень. Если кто-нибудь еще не был в «Макдоналдсе», то и не советую. По телевизору говорили, что это нездоровое питание.

Погрузившись в воспоминания, я незаметно преодолела еще несколько десятков метров и оказалась под виадуком на улице Халубиньского. Я чуть не забыла, что иду по следу подозреваемых. Поначалу мысль о том, что я их настигну, казалась мне несуразной, но дело в общем и целом сдвинулось с места. Бедро беспокоило меня не больше, чем обычно. Некоторые утверждают, что движение – это здоровье. Я, правда, не знаю возраста тех, кто так утверждает. Явно люди нестарые. Каких целей они хотят достичь, пропагандируя такие взгляды? Не иначе побыстрей загнать пенсионеров в могилу.

Чтобы перейти на другую сторону улицы Халубиньского, мне предстояло спуститься в подземный переход. Если я перестану видеть белую машину, то наверняка упущу ее. К тому же у меня, хоть я и неплохо ориентируюсь на местности, никогда не получалось выйти из перехода там, где нужно. Я решила пройти через круговой разворот. Мне пришлось нелегко, потому что нервные варшавские водители – а может, и не варшавские, а приезжие – не признавали перехода через такую широкую улицу в местах, для этого не предназначенных. Поэтому я вежливо постояла возле металлических столбов, тянувшихся вдоль кольца. К счастью, между ними не было заграждений. Попытка задрать ногу, чтобы преодолеть ограждение, могла бы закончиться трагедией. Я хотела разобраться, на какой сигнал светофора едут водители, но не преуспела. Времени было мало, поэтому я решила сориентироваться на месте и бросилась в гущу машин.

Удача оказалась на моей стороне. Только один водитель, наверняка из глухой провинции, остановился, опустил окошко и осыпал меня потоком бессвязных сообщений, которые, разумеется, должны были меня уязвить. Но он просчитался. Во-первых, я была готова именно к такой реакции. Во-вторых, мнение этого человека о моей особе интересовало меня меньше всего. А в-третьих, и самых важных, я хорошо знала: все, что этот негодяй говорит обо мне, – неправда.

– Я с вашей матерью знакома. Расскажу ей, как вы со мной обошлись, – бросила я на бегу.

Водитель, услышав это, тут же перестал злиться и брызгать слюной. Физиономия у него сделалась исключительно глупая. Он хотел насмешливо улыбнуться, но что-то ему помешало. Пол-лица как парализовало.

Наверное, он хотел что-то сказать. Задать какой-то вопрос. Мне некогда было ждать. Я отвернулась и побежала своей дорогой. Оглянулась через плечо. Водитель еще с минуту смотрел мне вслед открыв рот. Потом поднял окошко и тронулся с места, подгоняемый гудками стоявших за ним машин. Водители поливали его прозвищами вроде тех, которые он применил ко мне, а может, и еще худшими.

На уровне улицы Эмилии Плятер имело место происшествие, а точнее – столкновение. Водитель автобуса поцарапал уверенному в себе, элегантному мужчине его сияющую новизной машину, в связи с чем ему пришлось высадить разочарованных пассажиров и теперь выслушивать оскорбления. Потерпевший поминутно осматривал и с такой нежностью поглаживал вмятину на своем транспортном средстве, словно старался унять боль. Из-за этого столкновения Аллеи стали на один ряд у́же. В довершение всего другой автобус, пытаясь объехать столкнувшихся, застрял и перегородил еще несколько рядов. Быстро образовался затор. Начались крики, гудки, потрясания кулаками. Потом в какофонию влился звук полицейской сирены. Одним словом: центр Варшавы.

Белому автомобилю, однако, удалось вынырнуть из этой кутерьмы. Я едва не потеряла его из виду. Автомобиль мигал правым поворотником, собираясь свернуть на Маршалковскую. Во мне ожила надежда. Может быть, водитель снова захотел срезать путь? Но он мог и застрять на Познаньской. Автомобиль свернул, только я его и видела.

Я пошла дальше. Что теперь делать? Возвращаться домой смысла нет. Надо бы где-нибудь посидеть, попить, а лучше поесть. Дать отдых старым измученным костям. Давно я уже не выбиралась пешком так далеко. Бедро болело так, словно кто-то забивал в него ржавые гвозди.

Дома, надо признать, в этом районе были красивые. Не то что наш – облезлый, вонючий. Все отремонтированные, оштукатуренные, с новыми рамами. Наверное, люди здесь жили исключительно элегантные. Один дом лучше другого. Магазин, банк, ресторан. У входа позолоченные таблички: нотариус, адвокатское бюро. Может, и у нас дома повесить такие? Грабитель, алкоголик, брюзга-пенсионер?

Настроение у меня было не самое лучшее, но я чувствовала, что если только я выдержу, то загадка взлома, грабежа и убийства очень скоро будет разгадана. Боревич упомянул об адвокате, которого они разрабатывают. Точно не помню. Этот полицейский вообще страшный болтун. У него просто рот не закрывался, и все, что он говорил, сливалось в поток сообщений, не имеющих никакого отношения к делу.

Я подумала о недавнем неожиданно нанесенном мне визите. Ну как такой элегантный и вежливый мужчина может оказаться замешанным в преступлении? Это же явная нелепость. Я хорошо знала, как выглядят бандиты. По фильмам. Свою лепту в мое замешательство внес и Голум. Конечно, его мнение мало что значит. Старый псих. Сидит целыми днями дома, людей не видит. Неудивительно, что у него шарики за ролики заехали. Голум рассказывал истории, неправдоподобные и угнетающие одновременно. Если во все это верить, остается только в могилу лечь.

Я свернула на Познаньскую. Вот и белый автомобиль – стоит наискосок, сразу на двух местах для инвалидов. Видно, так и должно быть. Адвокат – это не абы кто. Он занимается важными делами. Иногда в интересах других важных людей. Что, к нему относиться, как к обычным людям? Таким, как я, например. У меня бы духу не хватило парковаться на месте для инвалидов, но я человек не важный и не богатый. Да и важных знакомых у меня не было. Вот если бы я была высокопоставленной влиятельной особой, политиком например, тогда другое дело. Тогда бы я точно первым делом припарковалась на месте для инвалидов.

Какая элегантная улица. По обе стороны красивые дома. Новые фасады, недавно отреставрированные кованые балюстрады на балкончиках. Резные навершия на фронтонах. Весьма вероятно, что адвокатское бюро именно здесь. И если адвокат действительно имеет отношение к ограблению, то он мог держать здесь документы Хенрика. Надо было это выяснить.

Я остановилась в нескольких метрах. Адвокат и Крепыш снова стояли возле белой машины. Трепались о чем-то. Крепыш курил. Оставалось еще полсигареты. Я подкрутила громкость.

– Была у меня когда-то собака, – говорил адвокат. – Ну такая дурная псина. Что ему ни делай, а он все равно тебе предан. Машет хвостом и лицо лижет.

– Так это ж вроде хорошо? – бросил Крепыш. – Друг человека.

– Если тебе нужна иллюзия, что тебя любят, – купи себе такую собаку. Она тебе будет радоваться, как только тебя увидит. Лишь бы ты ей корм в миску сыпал. Идиотизм, да?

– Не понял, о чем это ты.

Адвокат и Крепыш обменялись взглядами.

– Я это о том, что собака просто дура. Людям кажется, что собаки их любят, потому что они, люди, такие замечательные, – объяснил адвокат Крепышу. – И благодаря этому чувствуют себя значительными.

– Откуда ты знаешь, за что собаки любят своих хозяев?

– Собака не любит хозяина. Она к нему просто привязывается. Зависит от него. А люди видят в этом проявление высоких чувств. Думаешь, собака могла бы любить?

– Меня? – спросил Крепыш.

– Тебя или еще кого…

– Ты что-то против меня имеешь?