У Голума был достойный жалости вид: он побледнел и с трудом ловил воздух ртом, глядя в бумаги, которые мы получили от этих пижонов. Перевернул страницу. Странно, что ему еще хотелось это читать.

– Вам тоже дали? – спросил он меня.

– Естественно. Почему мне не должны были их дать?

– И? Вы ничего не предпринимаете?

– А что я должна предпринять?

– Так они же бандиты! Разве вы о таких не слышали? Они скупают дома, участки, даже школьные здания. Нанимают юристов, чтобы утрясти формальности. И чаще всего интересуются довоенными документами, которые якобы доказывают право собственности. В ратуше они улаживают дело, и город возвращает им участки, дома и другие строения в рамках реприватизации[8].

– Может, я об этом и слышала, но нам-то что?

Наверное, я еще не стряхнула с себя остатки сна и потому, признаюсь, не понимала, почему этот человек так разгорячился. Голум всегда был странный, но сейчас как будто совсем слетел с катушек.

– Они хотят выжить нас отсюда! Наймут самых обыкновенных бандитов-чистильщиков. Начнут с повышения квартплаты, снимут крышу, лестницы, запрут лифт, пока мы не сдадимся и сами отсюда не уберемся.

– Сказки рассказываете. Это культурные люди в дорогих костюмах. Вы просто желтых газет начитались.

– Именно что начитался! Одну женщину из союза жильцов, Иоланту Бжескую[9], как раз такие вот чистильщики увезли в лес и сожгли.

– Сожгли? Как сожгли?

– Убили и сожгли. В Кабацком лесу. Вы что, не слышали?

– Может, и слышала, не помню уже. Вы что-то говорили о довоенных документах.

– Ну, это мошенничество, потому что большинство довоенных владельцев уже или умерли, или им все равно. Мафия скупает или еще черт знает как добывает эти якобы свидетельства собственности и на их основании выдвигает претензии на земельные участки или здания. Это называется выкуп претензий. Город отдает собственность не довоенным хозяевам, а каким-то бизнесменам-бандитам, которые потом переделывают старые дома в офисы или апартаменты. Но сначала надо избавиться от жильцов, вот их и мучают всячески, пугают и преследуют.

Так, надо что-нибудь съесть. Наверное, сахар упал: у меня потемнело в глазах, и ноги подкосились. Через минуту я почувствовала, как кто-то хватает меня под руку. Темнота.

У меня потемнело в глазах, но всего на минуту.

– Э-э! Вы что себе вообразили? – запротестовала я. – Не нужно пользоваться моей минутной слабостью, чтобы реализовать свои гнусные замыслы. Все вы, мужчины, только об одном и думаете!

Голум подержал меня еще немного – иначе я бы наверняка упала.

– Дать вам воды? – спросил он.

– Времени нет. Надо что-то делать. Позвонить в полицию. Вы сами говорили.

– Без толку. Они действуют в соответствии с законом. Всегда сухими из воды выйдут. Мы никому не интересны. В Польше закон для богатых, а у них, у бандитов, деньги. Хотя бы от домов вроде нашего.

Силы наконец вернулись ко мне, и теперь я снова твердо стояла на ногах. Мне было неловко из-за того, как Голум меня обнимал. Он убрал руку. Наверное, тоже устыдился.

– Какой вы умный, подумать только. Я ничего не понимаю, но знаю, что надо что-то делать, – объявила я и направилась к себе. – Вы, конечно, пойдете со мной?

– Куда?

– Я должна узнать что-нибудь об этом адвокате.

– Я бы не советовал. Они опасные люди. Мафия в белых воротничках. Такие и убить могут. Не задумываясь.

– Так вы идете или нет? Какой-то вы нерешительный… – Я высунулась в коридор из своих дверей.

– Не могу. У меня билеты на сегодняшний матч.

Вот подлец! Хотя я все равно на него не рассчитывала. Никогда от него толку не было. Я вернулась к себе. В кухонном шкафчике отыскался последний сухарь. И то хорошо. Я взяла тележку, документы и ключи. Ничего другого мне в голову не пришло. Я снова помучилась, закрывая двери. Голум, который так и стоял в дверях своей квартиры, проводил меня взглядом:

– Будьте осторожны.

– Да идите вы к черту.

Спускаясь на лифте, я подумала, что меня, наверное, раздражает поведение Голума. Иначе я бы с ним согласилась. У меня было дурное предчувствие. В последние дни произошло множество событий, на которые я никак не могла повлиять. Я не слишком хорошо ориентировалась в новом для меня мире грабителей и убийц. Может, меня подводит уверенность в себе, подумала я. Когда я слушала рассказы разных начитанных людей о войнах, катаклизмах и эпидемиях, мне хотелось жить в какое-нибудь удивительное время. Восемьдесят девятый год и крах коммунизма стали последними значительными событиями моей жизни. Большого вклада я не внесла. Я, правда, была членом «Солидарности»[10], но кроме раздачи брошюр, ничего великого не свершила. В «Солидарность» меня затащил Хенрик, ненавидевший коммунистов за то, как они с ним обошлись. Сломали ему карьеру, разлучили с морем. В девяностые годы закончилась моя профессиональная деятельность. Я рассталась со школой, в которой преподавала больше двадцати лет. Цены начали расти, грянул кризис, последовали пенсия, бедность, а после исчезновения Хенрика и одиночество. Я думала, что жизни конец, да так оно и было. Я закончилась не физически, а как человек. Старуха, с которой никто не считается. Я вдруг перестала быть нужной. Все смотрели на меня как на проблему: врачи, служащие, соцработники. Из уважаемой личности я превратилась в недочеловека. Ужасно горько.

Отсюда, может быть, и мое желание поквитаться с теми, кто обокрал мою квартиру. Хватит с меня покорности. Сколько можно? Довольно.

С другой стороны, это все-таки не мой мир, и открывать его для себя мне, наверное, уже поздновато. Откуда сил взять? Может, лучше было бы связаться с полицейскими, вежливо подождать, рассказать, что произошло, и дожидаться их вмешательства? А может, Голум прав – богачей никто пальцем не тронет, они всегда выйдут сухими из воды? Я в первый раз всерьез задумалась, что со мной может что-нибудь случиться. Может, сын из лучших побуждений хотел, чтобы за мной присматривали? Мне не нужно было бы воевать с жизнью, биться за каждый день. Особенно учитывая весь этот бардак.

Дин-дон. Лифт опустился на первый этаж, прервав мои мысли. Неважно. Даже если бы я додумалась до каких-нибудь стоящих выводов, я бы их недолго помнила, при моей-то памяти.

Адвоката и Крепыша я увидела сразу за подворотней. Они разговаривали, стоя возле открытой дверцы большой белой машины. Скорее всего, заграничной. Адвокат, посмеиваясь, что-то рассказывал. Крепыш курил и слушал.

Я обрадовалась: еще не все потеряно. Я подкрутила слуховой аппарат на максимум. Из телесериалов я знала, что в подворотнях, возле перекладин, где выбивают ковры, и на прочих помойках бандиты обмениваются важной информацией насчет последнего преступления. Во всяком случае, так дело было представлено в одном новом псевдодокументальном сериале.

– У меня тоже когда-то был кот, – говорил адвокату Крепыш.

– Какой породы?

– В смысле – какой породы? Никакой. Приблудился ко мне на балкон. Тощий такой, шерсть слиплась. Я его выкинуть хотел…

– Выкинуть кота с балкона?

– А что?

– Ты на каком этаже живешь?

– На четвертом. Для кота, наверное, невысоко.

– И как, выкинул?

– Да говорю ж, бля, был у меня кот, он же у меня не две минуты был. Я его оставил на балконе – такой грязный, в руки брать не хотелось. Я как раз с грилем возился.

– И что тот кот?

– Остался у меня.

– И вы полюбили друг друга.

– Не, бля. Он мне весь диван изодрал. Кожаный диван-то, я за него одиннадцать тысяч отвалил. Сечешь?

– Закончил? – спросил адвокат, указывая на сигарету.

– Да. – Крепыш бросил окурок на тротуар.

Оба сели в машину. Заурчал мотор. Из обеих блестящих труб показался дым, и машина сорвалась с места как бешеная.