Заметив, что я виляю хвостом, мужчина смягчился и поманил меня к себе. Так вот в чём заключается задача питомца – согревать сердца людей своим природным обаянием. Это очень значимая работа, хоть она и не сравнится с тем, чем занимаются проводники душ. Я приблизился к кровати. Мужчина вытянул обессилевшую руку и потрепал меня по голове. По сравнению с Нахо его ладонь была грубой и мозолистой, но я не возражал. Было бы крайне грубо, если бы низшее существо вроде человека гладило благородного духа вроде меня, но тело собаки, похоже, создано таким образом, чтобы ему были приятны прикосновения людей. Временное тело дарит мне много замечательных открытий.

Что же делать дальше? Господин создал меня проводником, и, кроме как собирать и отводить к нему души, я больше ничего не умею. Уверен, что, окажись другие синигами в моей шкуре, они тоже не знали бы, как поступить. Высшие существа из других измерений, подобные нам, редко отправляются на Землю и контактируют с живыми людьми. Буду делать всё, что в моих силах.

Я вздохнул и прищурился. Старик продолжал меня гладить, пока мой взгляд изучал его тело, чтобы обнаружить пустоши. Наконец-то зрение начало проникать сквозь ткани: мне открылось всё вплоть до внутренних органов. Вот она, справа. Огромная раковая опухоль размером с голову младенца. Она глубоко проникла в печень и уже просачивалась в окружающие ткани, словно растворяясь. Движению желчи из протока мешало скопление жидкости. Мужчина проживёт не больше месяца. Синигами не могут влиять на длительность жизни, но мы наделены рядом способностей, которые помогают в нашей работе. Например, мы способны видеть болезни и прикидывать, сколько человеку осталось. Если жизнь старика оборвётся через месяц, то я должен избавить его от сожалений за это время.

– Как звать-то тебя? – обратился мужчина ко мне.

– Лео, – хотел ответить я, но из пасти вновь вырвался нелепый лай.

– Точно, Лео.

Я раскрыл глаза от удивления. Как он смог понять это из моего лая? Но все вопросы тут же отпали.

– Нахо говорила, что назвала тебя Лео.

Почему он задаёт мне вопросы, если знает, что собаки не умеют говорить? Как сложно понять людей! Я повернулся к нему и стал ждать продолжения разговора. Он спросил моё имя, а значит, по правилам сейчас должен представиться сам. Но мужчина лишь молча смотрел в окно и продолжал меня гладить. Уж не знаю, он по своей природе груб, или с собаками этикет соблюдать не нужно? Я бросил взгляд на капельницу, из которой раствор подавался в тонкую руку мужчины. На ней значилось: «Тацуо Минами». Значит, так его зовут. Профиль Минами был освещён мягким светом из окна, но был бледным и безжизненным.

Он взял с подоконника маленький чёрный комочек и поднёс к лицу, глядя на него с любовью. Интересно, что это такое? Со стороны выглядит как обычный чёрный камешек, но то, как бережно старик с ним обращается, говорит, что этот предмет ему очень дорог. Старик несколько минут рассматривал небольшой, грязный, похожий на кусок угля комочек, а затем, повернувшись ко мне, приоткрыл сухие губы и тихо заговорил:

– Я ведь скоро умру…

Как будто я не понимаю.

Сколько же он молчал? Я размышлял, пока Минами продолжал меня гладить. Сказав о приближающейся смерти, он смотрел то на свой чёрный камушек, то на ясное небо за окном, на котором не осталось ни единого намёка на прошедшую три дня назад метель. Я надеялся, что дальше он расскажет мне о своих сожалениях, но этого не произошло. Старик так долго меня гладил, что макушка под его рукой разогрелась. Не поредела бы от этого моя прекрасная золотистая шевелюра.

Так дальше не пойдёт. Я подал голос, обдав мужчину запахом собачьих консервов изо рта. Минами вздрогнул и посмотрел на меня. Я заглянул ему в глаза и тут же завладел его сознанием. Это несложно сделать, если душа человека ослаблена страхом смерти и сожалениями о прожитой жизни. Извини, старик, но мне придётся это сделать, чтобы вытащить из тебя хоть какую-нибудь информацию. Но тебе это будет только на пользу.

– А теперь расскажи мне о своих сожалениях, – обратился я напрямую к душе Минами.

– Это случилось незадолго до конца войны… – начал говорить он, будто одержимый чем-то. Уж не мной ли?

Но мне недостаточно было просто выслушать его. Я сосредоточился и вновь обратился к сознанию Минами. Образы, окрашенные в светло-серые оттенки, хлынули в мой разум. Это были моменты памяти, глубоко запечатлённые в душе старика. Цепи воспоминаний, сковывающих его. Не самая интересная часть работы, но это всё равно нужно сделать. Я прикрыл глаза и погрузился в поток его мыслей.

– Неужели это реальность? – спрашивал себя Тацуо Минами, сидя на заросшем травой берегу реки.

И чем больше он это делал, тем сильнее мир перед глазами мутнел и искажался. Он как будто смотрел через грязную, сморщенную плёнку, а течение времени чувствовалось более тягучим. Казалось, что он провёл у реки уже десятки часов. Однако пришёл он сюда чуть за полдень. Солнце уже приобретало красноватый оттенок, но всё ещё висело высоко над горизонтом.

Прошло не больше трёх часов с тех пор, как Тацуо выбежал из дома, но за это время он как будто заново пережил восемнадцать лет своей жизни. Перед глазами мелькали воспоминания, он словно смотрел слайд-шоу о себе. Он внимательно глядел на воду, не отрывая взгляда, как вдруг сзади раздался шелест травы.

– Что ты здесь делаешь? – раздался откуда-то сверху холодный голос, разрывая плёнку между Тацуо и реальностью.

– Ничего, – ответил Тацуо, не оборачиваясь. Он и так понял, кто с ним говорит.

– Ничего, значит? Тебе не очень-то идёт быть таким задумчивым.

Тацуо недовольно скривился, услышав этот насмешливый тон. Он был в ярости от того, что кто-то позволяет себе шутить в моменты его страданий.

– Отвали! – Слова были такими резкими, что он сам удивился.

Ответа сзади не последовало. Неужели обиделась и ушла? Сожаление и страх сковали его грудь. Прежде чем Тацуо успел обернуться, воздух слегка дрогнул, рядом с ним на траву кто-то сел.

– Ты можешь мне сказать, если что-то случилось. – Ёко Хияма, одетая в фиолетовое кимоно, прищурила миндалевидные глаза и мягко улыбнулась. От этого мир вокруг как будто стал ярче.

Тацуо рефлекторно опустил голову. Он не хотел показывать своё жалкое, как у бродячей собаки, лицо подруге детства, старше его на год, и любимой женщине.

– Не твоё дело, Ёко, – пробормотал Тацуо, не поднимая лица.

– Не говори так. Мы же ещё недавно были близки…

– Недавно? Уже год как прошёл.

– Да? Как быстро время летит.

– В Токио есть чем заняться, вот ты и не заметила.

Год назад Ёко поступила в женскую школу в Токио, оставив Тацуо прозябать на местной фабрике.

– Там невероятно скучно. Все такие серьёзные. Дети даже по деревьям не лазят.

– В Токио это и не нужно.

– Но ведь иначе не сорвать мандарин.

– Мандарины можно и купить. У твоей семьи есть на это деньги, – не подумав, зло выпалил Тацуо, и его лицо исказилось от ненависти к себе.

– С дерева вкуснее, – дурашливо ответила Ёко.

– А тебе можно выходить из особняка? Твой отец недавно так злился из-за этого. – Тацуо посмотрел на холм вдали.

Примерно в тридцати минутах ходьбы отсюда на вершине холма возвышался огромный особняк в западном стиле – это было дом Ёко. С того момента, как её семья эвакуировалась сюда из Токио, который всё чаще подвергался бомбардировкам, Ёко приходила на этот берег каждый день, хоть и обещала этого не делать. Тацуо тоже спешил сюда каждый день после работы на фабрике, где производство замедлилось из-за нехватки материалов.

– Сюда я спускаюсь с холма, поэтому мне не тяжело. А вот дорога домой меня выматывает. Но я стараюсь отдышаться, чтобы он не заметил.

– Зачем ты приходишь сюда каждый день? – Тацуо был похож на обиженного ребёнка.

– К тебе, конечно же, – без колебаний ответила Ёко, а затем, достав из мешочка большой круглый леденец, указательным пальцем запихнула его Тацуо в рот. – Я из дома принесла, попробуй, очень вкусно.