Я сосредоточился. Даже будучи собакой, я всё равно могу использовать силы синигами. Мы умеем соприкасаться с душами низших смертных, чтобы управлять их словами и действиями. Это не самая лёгкая операция, но благодаря телесной оболочке люди могут меня видеть. А значит, взаимодействовать с их душами станет проще. В первую очередь мне нужно наладить зрительный контакт, ведь взгляд напрямую связан с душой. У людей похожая способность называется гипнозом, но она не сравнится с тем, чем обладают синигами. Мы можем не только манипулировать поведением, но и читать мысли или проникать во сны. Только я собрался применить свои способности, как главный врач произнёс:

– Пусть живёт внутри.

– Можно его оставить? – И Нахо, и я не ожидали такого ответа, поэтому в изумлении уставились на мужчину.

– Да, животное поможет пациентам легче переносить болезнь. Но нужно поселить его там, где они могли бы контактировать.

– Ой… Э-э-э… Ну… – От волнения Нахо начала запинаться.

– Что-то ещё?

– Нет, спасибо большое! – Нахо поклонилась, я повторил за ней.

– Что ж, позаботься о нём хорошенько, – строго сказал главный врач, с подозрением глядя на наши склонённые головы, а затем перевёл взгляд на документы, лежащие на столе.

Так было решено, что моя умилительная внешность перевешивает риск распространения микробов, поэтому три дня назад меня назначили талисманом этой больницы. Люди называют таких животных маскотом или питомцем. Однако будь это обычная больница, мне бы точно не разрешили так свободно разгуливать по зданию.

Я сосредоточенно бродил по коридору, как вдруг уловил неприятный запах, гнилостный, но при этом сладковатый. Он доносился со стороны широкой лестницы, ведущей наверх. Но учуял я его отнюдь не благодаря острому собачьему нюху. Этот уникальный запах был знаком мне из-за моей истинной сущности синигами. Его источают люди, чувствующие приближение смерти. Те, кто был доволен жизнью и спокойно принимает свой уход, пахнут свежестью молодых листьев. Такие души, как правило, следуют нашему наставлению и направляются прямиком к Господину. А вот те, у кого остались сожаления о прожитом и кто никак не может смириться, что скоро умрёт, пахнут гниющими фруктами. Мы называем смрадом отвратительную ауру, которую они распространяют.

Чем интенсивнее смрад, тем сильнее сожаления умирающего. После смерти он с очень большой вероятностью станет призраком, блуждающим по Земле. Запах, доносившийся с лестницы, был настолько тяжёлым, что я невольно поморщился.

Точно, я же нахожусь не просто в больнице, а в центре паллиативной помощи, известном также как хоспис. Место последнего упокоения тех, кто болен неизлечимыми болезнями. Здесь их телесную и душевную боль смогут облегчить в оставшиеся мгновения жизни.

Я посмотрел на лестницу и потянулся. За три дня на Земле мне удалось привыкнуть и к собачьему телу, и к больнице. Пора бы поскорее приступить к работе, а то босс начнёт ворчать. Он это любит. Мне нужно найти потенциальных призраков в больнице и избавить их от сожалений. Такова миссия, вверенная мне Господином. Не самая приятная задача, но я сделаю всё, чтобы поскорее с ней справиться. Я направился на второй этаж, прямиком к источнику смрада. Настало время моего первого задания в этом теле.

Я поднялся на второй этаж. В трёх ступенях от меня находился пост медсестёр. Я присел, чтобы меня не заметили. Почему-то в Японии это место иногда называют «нёрс стейшн»[3]. Что такое нёрс стейшн? Должно быть, слово заимствованное, смысл его совсем непонятен. За долгое время работы в этой стране к самим людям не возникло никакого интереса, но вот созданное ими искусство, например, живопись или музыка, пришлось мне по нраву. Возможно, я немного предвзят, но считаю, что эстетика ваби-саби, созданная в Японии, – это наивысшая культура, облагораживающая дух спокойным, но одновременно с тем величественным образом. В последнее время сюда хлынул поток заимствованных культур, постепенно вытесняя местную, такую мимолётную и прекрасную, как падающие лепестки сакуры. Я всегда относился с неприязнью к чужой культуре. А лишь от одной мысли об активном использовании иностранных слов меня начинало тошнить. Но сейчас не время думать об этом.

Приподнявшись, я заглянул наверх. На посту суетились две медсестры, одной из них была Нахо. Обе были заняты проверкой журналов и учётом лекарств, в мою сторону они даже не смотрели. Мне разрешили жить в больнице, но велели не уходить дальше первого этажа. Если меня поймают на незаконном проникновении на второй этаж, где находятся палаты, боюсь, могут и выгнать.

В горле пересохло, сердце начало бешено биться. Сейчас! Оттолкнувшись всеми четырьмя лапами, я одним прыжком одолел оставшиеся три ступени, а затем быстро пробежал мимо сестринского поста. Оказавшись в коридоре второго этажа, я спрятался за большим растением в горшке, затем осмотрелся. Медсестёр не было видно. Повезло, меня не заметили. Я с облегчением выдохнул. До того как меня заключили в это тело, меня не касались переживания о том, что меня могут заметить, ведь синигами спокойно передвигались, игнорируя стены и гравитацию.

Я пробежался взглядом по коридору – такому же длинному и широкому, как на первом этаже. С каждой стороны было по пять палат. Из того, что говорила Нахо, я уловил, что в центре всего десять палат, каждая из которых рассчитана на одного больного. Другими словами, сюда могут одновременно госпитализировать всего десять человек. Как больница вообще остаётся на плаву с таким-то небольшим количеством пациентов? Сейчас не была занята даже половина палат.

Нос уловил сладковатый смрад, наполнявший широкий коридор с высокими потолками и роскошной мебелью. Где же наш потенциальный призрак? Невыносимая вонь не отпускала. Ещё пара вдохов, и наступил полный ступор.

Один…

Два…

Три…

Четыре…

Пахло сразу из четырёх мест! И у каждого пациента запах был особенным. Другими словами, почти у каждого из них есть шанс стать призраком, а значит работы у меня хоть отбавляй.

У меня закружилась голова. В этой стране и в этой эпохе призраком становится каждый десятый человек. Такого бы не случалось, если бы у них не было сильных сожалений о прожитых жизнях. Для беззащитной души оставаться надолго в этом мире – всё равно что выйти голышом на мороз. То, что почти от всех пациентов исходил гнилостный смрад – определённо аномалия. Видимо, поэтому меня сюда и отправили. Работа предстоит нелёгкая.

Ни единой медсестры на горизонте – можно было действовать. Следовало лишь приблизиться к источнику запаха. Подцепив лапой дверь, я слегка сдвинул её в сторону, затем протиснулся в образовавшуюся щель.

Взгляду открылась просторная комната размером примерно в десять татами[4]. Не теряя бдительности, я осмотрел её. Помещение не было похоже на обычную больничную палату. За спиной тихо хлопнула дверь. Кажется, она была спроектирована так, чтобы закрываться автоматически. Комната была обставлена старинной, но при этом изысканной мебелью в европейском стиле, создававшей непередаваемую элегантную атмосферу. Возле большого окна стояла массивная, одновременно с тем изящная кровать, украшенная резьбой. На ней лежал мужчина.

– Пёс? – удивился он, заметив меня.

Больной был похож на засохшее дерево. Из-под пижамы виднелись худые руки, покрытые сухой жёлтой кожей, которая, казалось, вот-вот треснет. Щёки ввалились, а под глазами залегли тёмные круги. Белки глаз цветом напоминали яичный желток. Благодаря опыту работы проводником душ я знал, что такое состояние называется желтухой. Оно возникает, когда печень перестаёт нормально функционировать. Не нужно быть синигами, чтобы понять – этот мужчина скоро умрёт.

– Ах да, Нахо же говорила, что ей разрешили завести здесь собаку, – пробормотал мужчина себе под нос.

Нахо уже рассказала пациентам обо мне. Замечательно, это упрощает работу! В очередной раз убеждаюсь, какая она хорошая девушка. Стоит мне только подумать о Нахо, как хвост сам начинает энергично шевелиться из стороны в сторону. Интересная реакция.