Приступ начался после короткого перехода из кухни. Доктор остановился возле стены, словно решил что-то спросить, и я узнал выражение его лица прежде, чем он прижал руку к груди. Подхватил под локоть, не стал тащить дальше, дождался, когда разрешит помочь сесть. На кухне ещё разговаривали. Мне пришлось позвать Анну, и по тому, как быстро она замолчала, я понял: она узнала мой голос.

Маркова привели к вечеру. Он слушал, спрашивал, долго держал пальцы на запястье. Руднёв отвечал коротко, потому что устал; я старался не говорить за него. После осмотра врач велел несколько дней отдыхать, уточнил назначения и вышел вместе со мной.

В сенях пахло мокрой шерстью. Марков медленно натягивал перчатку, я смотрел на него и ждал. Он наконец поднял голову.

— На такую же зиму, как прошлая, рассчитывать нельзя. Тогда у него было больше сил.

Я спросил, сколько осталось. Сам услышал, насколько нелеп вопрос, и всё равно ждал ответа. Марков сказал, что не знает. Что тяжёлый приступ может оказаться последним. Что это не значит, будто следующий обязательно будет последним. Потом замолчал, оставив меня с двумя одинаково страшными возможностями.

— Он хочет жить, — произнёс я зачем-то.

— Я знаю. Поэтому и прихожу.

Я отпустил его. Вернулся к доктору, рассказал сказанное почти дословно; слишком долго мы знали друг друга, чтобы он поверил в удобное утешение. Руднёв попросил помочь ему лечь и несколько минут смотрел в потолок. За дверью Анна объясняла домашним, что сегодня не следует заходить толпой, хотя никто ещё не собирался.

— Значит, следующую зиму мы не можем отложить, — сказал он наконец. — И наш разговор тоже.

Я сел рядом, вытянул из кармана лист про комету и зачем-то расправил на колене. Доктор посмотрел на него, потом на меня.

— Не сейчас, — попросил я. — Вы устали.

Он кивнул. Я приготовился к возражению, но он не стал спорить, только закрыл глаза. Бумага осталась у меня на коленях. Долго спустя, когда в доме погасили лишние свечи, я всё ещё сидел и слышал его неровное дыхание. Впервые его согласие отложить разговор напугало меня сильнее самого разговора.

* * *

Примечание автора

Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась — поддержите её отметкой «Нравится».

И обязательно пишите комментарии: вопросы, замечания, пожелания, возражения или просто впечатления от прочитанного. Любая ваша активность помогает произведению становиться заметнее, продвигаться и находить новых читателей.

Глава 19

Право выбрать

Глава 19. Право выбрать

Омск, октябрь — ноябрь 1835 года

На следующий день я съездил на склад, хотя меня там не ждали. Проверил оставшееся железо, спросил про кожу, просмотрел записанные расходы и обнаружил, что Кочетов уже решил вопрос, который я собирался решать. Он не стал указывать на это сразу. Дал мне пройти по двору, выслушать мастера, ещё раз спросить про заказ, а потом отвёл в сторону и предложил ехать домой: сегодня моей помощи не требовалось.

Я обиделся. Начал объяснять, что хочу понимать положение дела, что не всё можно поручать и что после недавних долгов следует быть внимательнее. Кочетов выслушал. В старые годы он бы промолчал до конца и постарался забыть неприятный разговор, теперь же перебил на третьем повторении.

— Ты здесь не понимаешь, — сказал он. — Ты ходишь. Для хождения места много, но не возле людей, которым работать надо.

— Значит, хозяин уже мешает?

— Если хозяин три раза спрашивает одно и то же — мешает. Доктору плохо?

Я отвернулся к складу. Кочетов не требовал ответа. Дождался, пока я сам скажу, что плохо, и спросил, нужен ли он вечером. Я ответил, что пока не знаю. Он кивнул и вернулся к работе, а я остался возле ворот, испытывая досаду на человека, который увидел меня точнее, чем мне хотелось.

Дома нашёл Анну на кухне. Она резала капусту, иногда откладывала нож и разминала пальцы. Я спросил про муку, потом про деньги на дрова. Она отвечала, пока не поняла, что мне не нужны ответы. Положила нож, вытерла руки и велела сесть, если я собираюсь ещё долго стоять над ней.

Я сел. Некоторое время мы молчали, слушая, как в соседней комнате дочь разговаривает с невесткой и ребёнком. За лето девочка научилась поворачивать голову на голос, улыбаться знакомым лицам и сердиться, если взрослые занимались не ею. Каждая новая её способность вызывала обсуждение, которого Руднёв по возможности не пропускал. Сегодня его дверь была прикрыта, и никто не звал туда с обычными новостями.

— Он просил оставить в покое? — спросил я.

— Просил поспать. Я велела говорить тише, не молчать. Здесь люди живут, Михаил Андреевич.

Мне хотелось возразить, что я это знаю. Вместо этого я спросил, как она думает, что нужно делать. Анна посмотрела с усталой неприязнью к вопросу, который предполагал слишком много.

— Сейчас? Закончить капусту. Потом принести ему еду, спросить, хочет ли. Если не хочет, оставить немного на вечер. Вы про что спрашиваете?

— Про всё.

— Про всё я не умею. Вы тоже. Только вы сердитесь, когда выясняется.

Она снова взяла нож, но не стала резать. В комнате ребёнок рассмеялся, и Анна повернула голову к двери; улыбнулась на секунду, затем вернулась ко мне.

— Вы с ним сегодня говорили?

— Спрашивал, как спал.

— Это не разговор. Я тоже спрашивала. Он сказал, что лучше, чем я думаю, и хуже, чем ему хотелось бы. Потом попросил найти старое письмо. Я нашла, посидела, он рассказал, почему хочет его перечитать. Вы только спрашиваете, где болит, а потом идёте что-нибудь устраивать.

— Ему нужна помощь.

— Нужна. И вы нужны. Не только руки ваши.

Я начал сердиться, но Анна уже смотрела не на меня. Пальцем двигала маленький кусок капусты по доске, словно забыла, зачем положила его отдельно.

— Мне тоже страшно, — сказала она. — Когда он ночью кашляет и потом замолкает, я лежу и жду, чтобы ещё раз кашлянул. Понимаю, что желаю человеку кашля, лишь бы услышать. Утром встаю и опять делаю всё обычное. Вы иногда думаете, что, если я считаю деньги, значит, не замечаю, что происходит.

Я опустил глаза. Она не смотрела, понял ли я. Ей было достаточно сказать.

— Он вырастил моих детей почти вместе со мной. Лечил, ругал, учил читать то, что мне самой не приходило в голову им давать. Я не могу думать о комнате, где его нет, и всё равно должна думать, что сегодня поесть всем остальным. Не считайте это спокойствием.

Я помог ей убрать нарезанное. Она позволила, не давая нового поручения, потом попросила донести чашку до доктора. Я пошёл с чашкой и впервые за несколько дней не взял ни одной тетради.

* * *

Руднёв сидел в кровати, опираясь на подушки. На столике лежало письмо, ради которого он просил Анну зайти. Я узнал бумагу: старый ответ, который мы когда-то несколько раз перечитывали, радуясь чужому интересу к нашим наблюдениям. Теперь доктор вернул его на стол и предложил мне сесть.

Я спросил, зачем он достал именно это письмо. Руднёв объяснил, что хотел проверить, не преувеличивал ли в памяти надежды, которые тогда появились. Не преувеличивал; мы действительно слишком обрадовались нескольким осторожным словам. Он улыбнулся и прибавил, что человек способен всю жизнь оставаться легковерным в одном предмете, даже если в остальных вполне умеет сомневаться.

Разговор получался обычным. Мы вспоминали, как готовили ответ, как я настаивал на подробностях, а он вычёркивал половину, чтобы не возникло вопросов о происхождении крови. Доктор говорил медленно, но не отказывался. Я впервые заметил, сколько времени отнимало у него ожидание моих тревожных вопросов: теперь их не было, и он мог закончить мысль прежде, чем мне понадобилось измерять её опасность.