— Вы ночью лежите или сидите? — спросил Марков.

— Если не спится, сажусь.

— Я не о бессоннице. Когда ложитесь, дышать труднее?

Руднёв посмотрел на меня, потом обратно на врача.

— Иногда. В последний месяц чаще.

Марков попросил показать, как именно он устраивается, и я впервые понял, зачем возле изголовья появились две лишние подушки. Я сам приносил их по просьбе Руднёва и считал, что ему просто удобнее читать полулёжа. Теперь доктор сел на кровать, опираясь на них спиной, и это движение, знакомое мне по десяткам вечеров, сделалось совсем другим.

После осмотра Марков некоторое время ничего не говорил. Он вытер руки, положил деревянную слуховую трубку в сумку и сел так, чтобы обращаться к Руднёву, а не ко мне.

— Вам придётся себя беречь больше, чем до сих пор. Не ездить к больным по вечерам. Не ходить быстро. С тяжестями вы и сами знаете. Комната нужна тёплая, но не душная. Если отёк станет сильнее или дыхание изменится даже в покое, меня зовите сразу, не к утру.

Руднёв кивнул, затем спросил про лекарства. Они недолго спорили; Марков объяснял свои назначения, Алексей Матвеевич напоминал о прежних реакциях. Я слышал слова и почти не удерживал их, потому что ждал вопроса, который сам задать не решался.

— До весны дотяну? — спросил наконец Руднёв.

Марков не отвёл глаз.

— Надеюсь. Но сказать, что непременно дотянете, не могу. Эта зима будет для вас тяжёлой.

— Насколько?

— Настолько, что вы можете её не пережить.

За стеной продолжали разговаривать. Анна объясняла кому-то, где оставить мешок, на кухне стучала посуда, а я вдруг расслышал, как в углу потрескивает плохо высохшее полено. Ничего в доме не остановилось, хотя мне казалось, что после таких слов люди должны хотя бы замолчать.

Руднёв попросил повторить, какие перемены считать опасными. Запомнил всё лучше меня, потом проводил Маркова коротким кивком. Я вышел за врачом в сени, желая услышать отдельно что-нибудь более обнадёживающее или более определённое. Он ждал этого.

— Я не назову вам срок, — сказал он прежде, чем я открыл рот. — Алексей Матвеевич может прожить дольше, чем мы боимся. Может быть, весной станет легче. Но теперь нельзя обращаться с ним как с человеком, которому достаточно отдохнуть после работы.

— Я и не обращаюсь.

— Тогда не спорьте со мной. Ему потребуется ваша помощь. И ваша способность не пугать его при каждом движении.

Я проводил его до ворот. Вечер был сырой; возле дровяника Анна выбирала поленья посуше для комнаты доктора. Увидев меня, она положила одно обратно и ждала. Я начал с назначения, рассказал о тепле, о прогулках, о подушках, пока она не спросила, чего я не договариваю.

Я ответил, как смог. Анна стояла неподвижно, прижав руки к переднику, потом посмотрела на окно Руднёва.

— Завтра переставим кровать, — сказала она. — Из щели у стены тянет. Он уверяет, что не замечает, а утром всё время укрывает ноги.

— Сейчас переставлю.

— Сейчас он устал. Завтра. И прежде спросите, куда ему удобнее.

Я хотел объяснить, что не собираюсь распоряжаться, но сил на привычную ссору не осталось. Мы вместе отнесли дрова. Анна положила их аккуратно, чтобы утром не пришлось шуметь возле кровати, и вышла готовить ужин. Руднёв сидел у стола, листал раскрытую книгу и, когда я вошёл, закрыл её пальцем.

— Не носите по дому лицо человека, которому только что поручили мою казнь, — попросил он. — Я слышал то же самое, что вы.

— Вам не страшно?

— Страшно. Вы хотели, чтобы я это сказал? Вот, сказал. Теперь можно поужинать, пока еда горячая.

Но после ужина он сам заговорил о наших тетрадях. О листе, который мы начали заполнять летом, о разнице между опытами и о времени, которое проходило прежде, чем моя кровь попадала к больному. Я слушал и всё больше сердился: мне чудилось, что он торопится подвести работу к концу, как человек, которому сообщили день отъезда.

— Мы не нашли способа, — сказал я. — Не надо сейчас делать вид, будто нашли.

— Я не делаю. Я предлагаю работать, пока могу.

— Вы только что услышали, что нельзя утомляться.

— Читать две страницы — не то же самое, что таскать мешок. Не забирайте у меня всё в один день, Михаил.

Я уступил, но читал сам. Руднёв слушал, поправлял, просил вернуться к отдельной строке, а потом заснул прежде, чем мы закончили. Я ещё несколько минут держал книгу раскрытой, боясь пошевелиться. На его лице не было ни мудрости, ни покоя: только усталость старого человека, который наконец перестал стараться выглядеть бодрее.

* * *

Тем временем. Санкт-Петербург, январь 1835 года

В Петербурге новый год начинался с книг, которые надлежало открывать по должности. С первого января вступал в действие Свод законов Российской империи, подготовленный после многолетнего разбора прежних указов и установлений. Чиновник, привыкший пользоваться собственными выписками, теперь должен был искать действующее правило в систематизированном собрании; на столах освобождали место для томов, в канцеляриях переписывали ссылки, и старые привычки не исчезали оттого, что появились новые переплёты.

В одном из присутственных мест писарь сверял выписку о состоянии подданного. Бумага лежала перед ним недолго: имя, сословие, основание права, отметка о документе. За каждой подобной строкой могли стоять годы службы, смерть родителей, переезд, освобождение или утрата имущества, однако работа требовала не жизни, а верной формулировки. Писарь исправил ссылку, посыпал чернила песком и взял следующий лист.

Свод не обещал человеку справедливости в каждом столкновении с властью. Он давал ей упорядоченный язык, на котором можно было описать его положение. До Омска дойдут тома, извлечения и указания; кто-нибудь откроет нужный раздел, проверяя бумагу отставного фельдфебеля Андреева. В документе будет указан возраст. Отвечать за соответствие этого возраста лицу предъявителя придётся уже тому, кто сидит по другую сторону стола.

* * *

Зима не обрушилась на нас одним страшным днём. В октябре заделали щель возле кровати, в ноябре перенесли книги с верхней полки на нижнюю, в декабре стали приносить воду заранее, чтобы Руднёву не приходилось выходить ночью. Каждое изменение выглядело разумным и небольшим. Только когда он попросил убрать сапоги подальше, потому что теперь всё равно ходил по дому в мягкой обуви, я понял, сколько вещей уже переставили ради его слабости.

Кочетов сделал поручень на двух ступеньках у крыльца. Поручень вышел крепким, почти чрезмерно крепким, и Руднёв, испытав его ладонью, сказал, что теперь здесь можно поднимать артиллерию. Кочетов обиделся всерьёз: дважды переделывал опору, чтобы не шаталась, и пришёл показать работу в ожидании благодарности. Доктор понял это не сразу, потом позвал его обратно, попросил помочь спуститься и долго обсуждал высоту нижней ступени. После этого поручень перестали замечать. Он просто стал частью дома.

Анна перенесла расчёты в кухню, где было светлее и теплее её рукам. Руднёв сначала ворчал, что теперь дом превратится в трактир с конторой, а через неделю сам приходил туда пить чай. Он сидел сбоку, чтобы никто не задевал локтем, слушал разговоры о поставках и иногда вмешивался там, где его не спрашивали. Это сердило Анну и радовало меня: пока они спорили о том, сколько можно потратить на свечи, я слышал прежний дом.

После нового года такие вечера стали короче. Руднёв уходил первым, и разговор продолжался тише. Поначалу я тоже вставал вслед за ним, пока однажды он не обернулся в дверях.

— Останьтесь, Михаил. Вы ещё не допили. Я доберусь. Если потребуется, позову.

Я остался. За стеной были слышны шаги, потом скрип кровати. Анна налила мне ещё чаю и не стала объяснять, зачем старому человеку нужно иногда пройти двадцать шагов без свидетеля.

В феврале, после нескольких плохих ночей, выдался ясный день. Солнце добралось до края докторского стола, и Руднёв попросил меня подвинуть кресло: хотел сидеть в свету. Я принёс тетрадь, которую он назвал, устроился рядом и впервые за долгое время не спросил, как он спал. Мы читали до тех пор, пока солнце не ушло с бумаги.