Хотя Сенька клялся и божился, что барчук в жизни ничего тяжелее бутылки вина не держал. Он на лошади-то скакал как пьяный пастух на козе. С саблей управлялся через одно место. Ему ее в руки боялись давать, как бы себя не располовинил. Стрелял так, что мог случайно попасть в деревья, в землю, в небо. Куда угодно, но только не в цель.

Аграфена Кондратьевна тоже оценила будущего зятя. Глазки её, только что деловито шнырявшие по комнате, разом округлились и сделались неподвижными. Остекленели, одним словом. По лицу купчихи вполне были заметны настоящие мысли о женишке: это не сиятельный граф, а огородное пугало, по недоразумению снятое с шеста и запущенное в приличное общество.

Она открыла было рот… но благополучно его закрыла. Промолчала. Титул, надо полагать, перевесил все остальные недостатки женишка. За графскую фамилию можно и пугало потерпеть.

И только Варвара Гордеевна не выказала ровным счётом ничего. Скользнула по мне взглядом — томным, скучающим, — как по пустому месту, и отвернулась к окну. Даже бровью не повела. Будто в гостиную не жених вошёл, а лакей внёс дрова.

Хм. Занятно. Маменька чуть с дивана не сползла, сваха слова растеряла, а этой хоть бы что. Либо ей настолько на всё плевать, либо…

Додумывать мысль я не стал. Мало волнует, если честно. Может, девица попросту близорука.

Граф наконец оторвался от созерцания стены и посмотрел в мою сторону. Его взгляд медленно изучил меня с ног до головы и обратно, с головы до ног. Папенька оценил всё: мятый сюртук, перекошенный платок, заспанную физиономию. В глазах его читалось нечто среднее между «явился, слава богу» и «лучше бы ты не являлся вовсе».

И это только приличные мысли. В реальности, думаю, он сейчас цитировал в голове Тараса Бульбу: «Я тебя породил, я тебя и убью». Потому как, есть ощущение, только перспектива свадьбы и ценность сына как предмета торга удерживали Вельяминова-старшего от радикальных действий.

Я улыбнулся всем сразу самой обаятельной из имевшихся в арсенале улыбок. Но прежде чем плюхнуться в кресло и приступить к делу, у меня имелось к графу одно неотложное дельце.

Направился прямиком к нему.

— Папенька! — громко крикнул на всю гостиную, попутно распахнув объятия. — Дайте-ка прижму вас к своей груди. До чего же рад, до чего рад!

Пётр Николаевич окаменел ещё сильнее, хотя казалось, что дальше уже некуда. Обниматься с сыном при гостях в его планы явно не входило. Но деваться некуда — не отпихивать же наследника на глазах у будущей родни. Тем более наследник после Петербурга вернулся слегка неуравновешенный. Еще начнет кресалами швыряться. А их, прости господи, и так осталось наперечет.

Я склонился к графу, облапил за плечи, потом с чувством звонко принялся чмокать в щёки, троекратно по русскому обычаю. Каждый раз, когда мои губы оказывались возле его уха, то левого, то правого, тихо выдавал по фразе:

— А что же вы, папенька.

Громкий чмок.

— Не предупредили меня про этакую радость.

Еще один.

— Про женитьбу-то.

Вельяминов-старший не дрогнул ни единым мускулом. Ответил так же тихо, ровным, каменным голосом.

— А ты бы поменьше вчерась стульями махал. Глядишь, и разговор бы сложился.

Вот чёрт… Один — ноль в пользу папеньки. Он ведь и правда хотел поговорить. Просто мы друг друга слегка не поняли.

Я разжал объятия, лучезарно улыбнулся всем присутствующим и наконец направился к свободному креслу. Плюхнулся в него без всякого изящества, развалился, закинул ногу на ногу, оглядел собравшихся с видом человека, который никуда не торопится и всем тут искренне рад.

Что ж, дамы и господа. Начнём представление.

Начинать надо было с малого. Резко хамить в первую же минуту — плохая тактика. Тут как с кредитором: если сразу показать зубы, он насторожится и подготовится. А вот если подводить его к нужной мысли постепенно, шаг за шагом, он сам придёт к правильному выводу и будет уверен, что додумался до всего лично.

Я оглядел стол с угощением, удивлённо поднял брови.

— Сенька! — гаркнул через плечо в сторону двери. — Ты где, бездельник? Неси!

Слуга просочился в гостиную, встал скромно у стеночки, вытаращив глаза.

— Чего нести, барин?

— Чего-чего. Не чаю же мне с гостями распивать. — Я выдержал паузу и пояснил на всю комнату: — Наливочки неси. Или что там в доме осталось. С утра, знаете, голова чугунная, надо поправить здоровье.

Сваха подавилась пряником, закашлялась, схватила чашку и сделала несколько глотков. По ее лицу было видно, она сильно впечатлена таким поворотом.

Тётушка невесты, до сих пор молча осуждавшая обстановку, отсутствие картин на стене и, кажется, само существование Вельяминовых, перевела хмурый взгляд на меня, поджала губы так, что они вовсе исчезли с лица. В какой-то момент мне показалось, дамочка того и гляди плюнет в лицо нерадивому жениху.

Аграфена Кондратьевна крякнула, вздохнула, растерянно посмотрела сначала на сваху, потом на тётку, будто искала у них поддержки. В глазах купчихи отчётливо читалось: «Ущипните меня, я сплю».

— Так ведь… — начала она. — Побойтесь Бога, Аркадий Петрович. Еще и полдень не наступил, а вы уже…

— И то верно, — согласился я покладисто. — Припозднился. У меня, знаете, имеются некоторые привычки. В Петербурге в это время уже с балов возвращался. Опрокину настоечки или вина какого, а потом сразу спать.

Со стороны графа раздался характерный звук, будто кто-то втянул воздух сквозь сжатые зубы. Я покосился на батюшку. Пётр Николаевич в своём кресле окаменел до состояния надгробного памятника, однако пока молчал. Не потому что ему нечего сказать. Слова у графа, как раз судя по заострившимся скулам, имелись. Только сплошь матерные и неприличные.

Сенька, надо отдать ему должное, соображал быстро. Знал, что барин затеял очередную дурь, и решил — выхода нет, придётся подыгрывать.

— Дык нету наливки, ваше сиятельство! — бодро соврал он. — Вся вышла!

— Как это вышла? — искренне огорчился я. — Куда вышла?

— Дык… выпили-с.

— Кто выпил? — Моё возмущение было настолько правдоподобным, что сам поверил.

Сенька завис. В его вихрастой голове стремительно перебирались варианты, и ни один не вёл к хорошему концу.

— Дык… вы и выпили, — нашёлся он наконец. — Намедни.

Молодец, паршивец. Выкрутился и заодно подкинул уголька в мой костёр. Из слуги вышел бы недурной помощник в переговорах.

— А, ну коли так, тогда ладно, — милостиво кивнул я, затем повернулся к гостям с самой дружелюбной улыбкой. — Прошу простить. Хозяйство запущено. Даже выпить нечего.

Сваха моргнула несколько раз, потом, видимо, поняла: если сейчас же что-то не сделать, всё сватовство полетит к чёртовой матери. Набрала воздуха в грудь и кинулась спасать положение с отвагой солдата, бросающегося на амбразуру.

— Ах, да что ж вы, ваше сиятельство, о пустяках! — залебезила она. — Вы лучше на Варвару Гордеевну поглядите! Экая красавица у нас, а? Всем хороша! И по хозяйству мастерица, и вышивает, и по-французски разумеет…

— По-французски? — оживился я. — Это славно. Хоть будет с кем в карты по-человечески поиграть. А то в Петербурге, представьте себе, что не игрок, то сволочь редкостная. Всё время проигрывал. Ни чести у людей, ни совести.

Сваха запнулась. Связь между французским языком и картами явно не укладывалась в её представлении о беседе.

А вот Варвара Гордеевна впервые за всё время соизволила открыть рот.

— Фи, карты, — протянула она томно, разглядывая свой веер. — Какая пошлость. Маменька, здесь ужасно душно. И мухи.

У Аграфены Кондратьевны как-то слишком нервно дёрнулось лицо.

— Варенька, душенька… — начала она.

— И чай отчего-то холодный, — продолжила девица, не удостоив мать взглядом. — Вы разве не чувствуете? Совершенно холодный чай. За такое прислугу на конюшню отправлять надобно. — Взгляд невесты скользнул по Сеньке, по Марусе. — Выдрать. Непременно.