— Сенька, — сказал я, откидывая одеяло и спуская ноги на пол. — Давай одежду. Пойдём знакомиться с невестой.

Слуга уловил в моём тоне что-то подозрительное, наверное, неуместную насмешку.

— Барин… вы чего задумали? — спросил он с опаской.

— Кто задумал? — я изобразил самое невинное лицо, на какое было способно смазливое Аркашкино рыло. — Ничего дурного. Буду с невестой знакомиться.

Одевался я быстро и с умыслом. Сенька совал мне что-то нарядное — фрак не фрак, но явно парадное, бережно хранимое. Отмахнулся. Велел подать вчерашнее дорожное: мятый после тарантаса сюртук, несвежую сорочку, штаны с пятном на колене. Шейный платок повязал кое-как, набок, словно с похмелья не совладал с узлом. Сенька смотрел на эти манипуляции со священным ужасом, но перечить не решился.

Нарядное — это не сегодня. Сегодня чем хуже, тем лучше. Жених-разгильдяй начинается с костюма.

Гостей принимали в гостиной — парадной комнате первого этажа по соседству с той бальной залой, куда я вчера заглядывал. Сюда я попал впервые, но картина оказалась знакомой: дом и тут держал лицо из последних сил.

Мебель разномастная — видно, прежнее продали, а взамен стащили сюда, что нашлось в других комнатах. Обивка кресел и диванов потёрта до белёсости, шторы выгорели полосами, ковёр на полу помнил, надо думать, ещё матушку-императрицу Екатерину. Гости, впрочем, этих тонкостей, кажется, не замечали — им хватало общего впечатления графского дома. К тому же, не в их положении воротить носом.

А гостей было изрядно.

Первое, что бросилось в глаза, — обилие дорогой ткани. Комната будто разом наполнилась шёлком, атласом и кружевом. На фоне потёртой гостиной всё это смотрелось особенно вызывающе, словно кто-то выставил на облезлый комод три драгоценные шкатулки.

В центре, на диване, восседала дама, в которой без труда угадывалась супруга купца Бутримова. Аграфена Кондратьевна оказалась женщиной дородной, широкой в кости, с крупным румяным лицом и цепкими маленькими глазками. Глазки эти непрерывно шныряли по комнате, ощупывая каждый предмет мебели и всех присутствующих разом.

Одета она была дорого, с размахом. Обычно так одеваются люди, которые недавно разбогатели и теперь очень хотят показать своё богатство всему миру. Другой вопрос, что всё это ей категорически не шло.

Платье из тёмного лилового шёлка с непомерно раздутыми у плеч рукавами делало Аграфену Кондратьевну похожей на квашню, которая вот-вот полезет из кадушки. Сам цвет некрасиво оттенял её лицо, придавая купчихе вид огромной сливы. На плечах моей будущей родственницы лежала кашемировая шаль ценой, так думаю, в десяток крепостных. На пальцах — перстни, в ушах — тяжёлые серьги, на груди — жемчуга в несколько рядов и тут же тяжелый золотой кулон на золотой цепи. Вопиющий пример безвкусицы.

Рядом, на диванчике, пристроилась сваха — женщина средних лет в убийственно розовом платье, которое сидело на ней как седло на корове. Выражение лица у дамочки было такое медовое, что сводило скулы. Говорила она быстро, взахлеб, будто опасалась, что ее вот-вот выпнут из дома. Зато трудилась она за всех. Заливалась соловьём, пока прочие молчали.

На втором диване восседали ещё две особы. Первой было лет около сорока. Типичная старая дева. Наряд строгий, но не менее дорогой, чем у купчихи. Золотишка и драгоценностей только поменьше. Лицо осуждающее, губы недовольно поджаты. Причём осуждала она сразу всех и за всё. Так понимаю, это у нас тётушка.

Рядом с ней сидела та, ради которой, собственно, весь балаган и затевался.

Варвара Гордеевна.

Признаться, я ожидал, что купеческая дочка будет выглядеть как героиня сказки — краснощёкая, дебелая, максимально похожая на маменьку. Ошибся. Девушка оказалась тоненькой, стройной, с гладко зачёсанными тёмными волосами, убранными в высокий узел, и локонами у висков. Лицо у неё было бледное, тонкое, с большими тёмными глазами. Невеста нарядилась в светлое муслиновое платье. Шею её украшал скромный жемчуг. Никакой купеческой аляповатости и пошлости.

Вот только на этом достоинства невесты, судя по всему, и заканчивались.

Сидела Варвара Гордеевна, вздёрнув подбородок, с выражением скуки и брезгливости на лице — будто её привезли не в графскую усадьбу, а на скотный двор. Обмахивалась веером с показной томностью. Кривила губки. Всем своим видом давала понять, что снисходит до этого визита с превеликим трудом и вот-вот зевнёт от невыносимости происходящего.

М-да. Красивая. Зато характер, похоже, дрянной. Впрочем, чему удивляться — единственная дочь при таких-то деньгах. Залюбили, забаловали, вот и выросло чёрт знает что.

Во главе всего собрания, в отдельно стоящем кресле, устроился граф. После вчерашней сцены в кабинете я с ним не виделся. Агафья утверждала, что батюшка рано отправился почивать. Так что по сути это была наша вторая встреча.

Пётр Николаевич сидел прямой как штык, с лицом мрачным и каменным. Он даже не пытался изобразить радушие. Смотрел куда-то в стену поверх голов гостей и совершенно не скрывал, что присутствует здесь исключительно по необходимости, а не по велению сердца.

В общем, компания в гостиной собралась исключительная.

Разговор, а точнее монолог, вела сваха.

— … и уж такая хозяюшка, такая рукодельница, — журчала эта особа, прижимая пухленькие ручки к груди. — И кротка, и смиренна, и собой хороша, сами извольте видеть. За такой-то невестой да с эдаким приданым…

При слове «приданое» граф чуть заметно поморщился.

Ну надо же, оказывается, батюшке сильно не нравится тот факт, что он вынужден продавать свою честь.

Я мысленно усмехнулся. Не переживай, батёк. Хрен тебе, а не свадьба.

Самое интересное, чай гостям разносила… Маруся.

Она сегодня была наряжена в тёмное платье и чистый передник. Видимо, изображала горничную. Так понимаю, слуг в доме и правда осталось всего ничего, поэтому для приёма важных гостей пришлось импровизировать. Агафья в переднике смотрелась бы максимально нелепо. Наум — тем более.

Вообще, насколько я вчера вечером успел вызнать у Сеньки, дочка денщика работала на кухне. Готовила еду, следила за кухонной утварью. Сегодняшнее «повышение» было вынужденной мерой.

Заметив меня, Маруся густо покраснела, чуть не выронила поднос с чашками и торопливо отвернулась.

На низком столе перед гостями стоял самовар, в вазочках-розетках — варенье, мёд, на блюдах — пряники, пастила, баранки. Скромновато для приёма таких гостей, но, учитывая состояние графских финансов, и это, надо думать, выскребали по сусекам.

Моё появление в дверях гостиной произвело фурор. Причём фурор даже больший, чем я рассчитывал.

Сваха обернулась первой. Увидела меня — осеклась на полуслове. Пару мгновений она беззвучно открывала и закрывала рот, напоминая ошалевшую рыбу. Потом попыталась продолжить, но слова у неё пошли вперемешку и кусками:

— А вот и… вот и сам… жени… Аркадий, стало быть… батюшка… — Местная устроительница свадеб сглотнула, собралась с силами, потом всё-таки героически довела фразу до логического конца: — Проходите, ваше сиятельство. Гостюшки заждались!

Понять её было можно. Сваха, поди, готовилась представлять невесте молодого графа — красавца, столичного кавалера, хоть сейчас на парад. А в дверях появилось нечто в несвежей одежде, с взъерошенными волосами, в грязных сапогах, которые Сенька собирался чистить, но я ему запретил. Всю эту картину дополняло изрядно помятое лицо с нежно-фиолетовым фингалом под глазом. Жених мечты.

Самое поганое, что даже в таком виде Аркашкина физиономия выглядела смазливой. Не знаю, в кого графёнок таким уродился, но ему фантастически повезло с внешними данными. Пока собирался, рассмотрел своё новое тело в мутном отражении трюмо и, честно говоря, впечатлился.

Мало того что кретину досталась красивая рожа, так ещё и тело у Вельяминова-младшего выглядело так, будто он с рождения занимался и бегом, и боксом, и плаванием одновременно. У придурка в наличии имелись бицепсы, трицепсы и кубики на животе! Это как вообще?