Джон Бейли задумался.

– Последнее условие принять трудновато, – выговорил он. – Откуда я знаю, что может огорчить ее мать? Бранных слов, естественно, не будет. Да у меня во всей пьесе ни одного скабрезного выражения.

Глядя на их дочь, он медленно заливался краской.

– К Джозефине никакие мерзости не пристают, если она сама этого не хочет, – повторил мистер Перри.

– Я вас понял, – сказал Джон Бейли.

Обед закончился. Миссис Перри поглядывала в сторону прихожей, где разгорелся какой-то спор.

– Может быть, нам…

Не успели они выйти из гостиной, как перед ними возникла горничная, за которой следовал местный блюститель порядка в невразумительной форме начальственного синего цвета.

– Приветствую, мистер Келли. Пришли взять нас под стражу?

Келли неловко замялся:

– Есть здесь мистер Бейли?

Джон, который успел отойти в сторону, резко повернулся:

– А в чем дело?

– Для вас поступило срочное сообщение. Отправитель пытался найти вас здесь, но безуспешно: тогда он позвонил констеблю, то есть мне.

Жестом подозвав к себе Джона Бейли, он стал что-то ему говорить и в то же время кивками побуждал его выйти на крыльцо для приватной беседы; слова его, даже приглушенные, разносились по всей комнате.

– …В больнице Святого Антония… ваша жена перерезала себе вены и открыла газ… вам нужно торопиться.

Когда они вышли за дверь, констебль заговорил в полный голос:

– Пока неизвестно… Если не на поезде, то на такси…

Они быстро удалялись по аллее. Джозефина видела, как Джон, споткнувшись у ворот, неловко ухватился за живую изгородь, а потом гигантскими шагами бросился к небольшому полицейскому «форду». Констебль еле поспевал следом.

Несколько минут спустя, когда Джон Бейли со своими неприятностями скрылся из виду, они вышли из ступора. Мистер и миссис Перри в ужасе пытались сообразить, насколько глубоко увязла в этом деле Джозефина; потом их разобрала злость оттого, что Джон Бейли явился к ним в дом, хотя не мог не чувствовать беду.

– Ты знала, что он женат? – допытывался мистер Перри.

Джозефина плакала, стиснув зубы; он отвернулся.

– Они жили раздельно, – прошептала она.

– Похоже, она знала, где его искать.

– Он ведь газетчик, – сказала ее мать. – Пускай позаботится, чтобы эта история не попала в газеты. Или, может быть, тебе следует вмешаться, Герберт?

– Я о том же подумал.

Говард Пейдж смущенно поднялся со своего места, не зная, как сказать, что ему хочется успеть на финал теннисного турнира. Мистер Перри проводил его до дверей, и после краткой, но серьезной беседы Говард кивнул.

Прошло полчаса. Ко входу подъезжали на автомобилях какие-то посетители, но им говорили, что хозяев нет дома. В послеполуденной летней жаре Джозефина ощутила пульсацию; вначале ей подумалось, что это жалость, потом – раскаяние, но в конце концов она поняла. «Надо от этого отгородиться, – говорила она в такт биению воздуха. – Какое мне дело? С его женой я, можно считать, незнакома. Он сам говорил, что…»

Мало-помалу Джон Бейли начал расплываться в тумане. Да кто он такой, в конце-то концов, – просто случайный знакомый, который на прошлой неделе заговорил с ней для того, чтобы похвалиться написанной пьесой. Их ничто не связывало.

В четыре часа пополудни мистер Перри позвонил в больницу Святого Антония, но смог добиться нужных сведений только от знакомого начальника медицинской части. Когда миссис Бейли сообразила, что дела ее совсем плохи, она позвонила в полицию, и копы, очевидно, подоспели вовремя. Она потеряла много крови, но при отсутствии осложнений…

Немного успокоившись, родители обратили свой гнев на Джозефину, которая вечно лезла в пекло.

– Одного не могу понять: зачем тебе знаться с людьми такого сорта? Разве обязательно гулять по задворкам Чикаго?

– Этот молодой человек не имел права сюда приходить, – бушевал ее отец, – и прекрасно это понимал.

– Да кто он вообще такой? – стонала миссис Перри.

– Он сказал, что ведет свой род от Карла Великого, – ответила Джозефина.

Мистер Перри хмыкнул:

– Мы как-нибудь обойдемся без потомков Карла Великого. В молодые годы следует общаться с людьми своего круга, пока не разберешься, кто есть кто. А с женатыми вообще нельзя связываться.

Но Джозефина уже пришла в себя. Она выпрямилась, и в глазах у нее появился колючий блеск.

– Ох, не смеши меня! – выкрикнула она. – С женатыми нельзя связываться! А женатым можно встречаться с посторонними женщинами?

Не в силах вынести очередную сцену, миссис Перри удалилась. Дождавшись, когда мать окажется за пределами слышимости, Джозефина пошла ва-банк:

– Не тебе меня поучать!

– Стоп! Я уже слышал от тебя нечто подобное и был неприятно поражен. К чему ты клонишь?

– Можно подумать, ты никогда и никого не приглашал на обед в отель «Ла-Гранж».

– «Ла-Гранж»… – Истина дошла до него не сразу. – Как же, как же! – Его разобрал смех. Потом он чертыхнулся, поспешил на лестничную площадку и позвал жену.

– Ну-ка сядь, – приказал он Джозефине. – Расскажу тебе одну историю.

Через полчаса мисс Джозефина Перри вышла из дому и отправилась на финал первенства западных штатов по теннису. На ней было одно из новых осенних платьев прямого покроя, с расклешенной по бокам юбкой и пышными белыми манжетами. У стадиона кто-то из знакомых сообщил, что племянник миссис Макрэй пока не может переиграть ветерана; тогда она вернулась мыслями к водевилю и немного пожалела о своем решении. Не увидев ее на сцене, люди могут заподозрить неладное.

Ее появление на трибуне было встречено громом неистовых оваций – на самом деле это завершился финал. Зрители устремились к центральному корту, чтобы поздравить чемпиона; подхваченная толпой, Джозефина оказалась как раз перед входом и столкнулась лицом к лицу с племянником миссис Макрэй. И не ударила в грязь лицом. С печально-трогательной улыбкой, как будто истосковавшись, Джозефина протянула ему руку и заговорила чистым, звонким голоском:

– Мы все ужасно переживаем.

На миг возбужденная толпа умолкла. Скромно потупившись и не выходя из образа, Джозефина попятилась; ее собеседник вытаращил глаза и глупо раскрыл рот; вокруг засмеялись. Рядом с ней возник Тревис де Коппет.

– Ну, отмочила! – воскликнул он.

– А в чем дело? Что…

– «Переживаем»! Он же выиграл! Впервые вижу, чтобы человек смог так собраться.

На премьере водевиля Джозефина все же сидела рядом с родителями. Повернув голову, она заметила Джона Бейли, стоявшего сзади. Вид у него был тоскливый, и она его пожалела, зная, что пришел он в надежде хоть одним глазком увидеть ее. Что ж, он, по крайней мере, увидел, что она не унизилась до подобной чуши.

Когда огни рампы изменили цвет, она затаила дыхание: оркестр заиграл быстрее, и по лестнице взбежал Тревис де Коппет, в белой атласной футбольной форме, а с ним – ослепительная блондинка в платье из осенних листьев. Это была Мадлен Дэнби – ей отдали роль, которая предназначалась Джозефине. Под теплые, любовные аплодисменты Джозефина про себя решила: если она и представляет собой какую-то ценность, то лишь в ослепительном настоящем; а придя к такому выводу, связала свою судьбу с богатыми и влиятельными – навек.

– Опять этот ненормальный со своим окуляром, – заметила Джозефина.

Лиллиан Хаммель отцепила от талии кружевную диванную подушечку и бросилась к окну:

– Стоит поодаль, чтобы мы его не разглядели. Изучает комнату выше этажом.

Наблюдатель, занявший позицию в доме на противоположной стороне узкой Шестьдесят восьмой улицы, не подозревал, что его действия известны, а в последнее время уже безразличны воспитанницам женского пансиона мисс Труби. Они узнали в нем незаметного, но приличного на вид человека, который ежедневно в восемь утра выходил из подъезда с портфелем и притворялся, будто ни сном ни духом не ведает о существовании учебного заведения в доме напротив.