Скидди был знаком с барменом и немного поболтал с ним, поскольку время уже не имело значения. Скидди выпил со своим старинным приятелем, чтобы пожелать ему удачи в очень важном деле. Потом он осушил еще бокал.

Без четверти восемь Бэзил вывел Леонарда Эдварда Дэвиса де Винчи из бара гостиницы, оставив его чемодан на попечении бармена.

– Важная встреча… – бормотал Скидди, пока они ждали такси.

– Очень важная, – поддакивал Бэзил. – Я должен убедиться, что ты не уйдешь на сторону.

Когда подъехала машина, Скидди рухнул на сиденье, а Бэзил сказал шоферу адрес.

– Прощай и спасибо тебе! – с жаром выкрикнул Скидди. – Нет, давай, пожалуй, еще куда-нибудь зайдем. Как-никак лучший друг человека.

– Э, нет, – отказался Бэзил, – у тебя слишком важная встреча.

– Ты прав. Слишком важная.

Машина тронулась, и Бэзил смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом. Скидди ехал на Лонг-Айленд проведать могилку любимой собаки.

Прежде Бэзил ни разу не брал в рот спиртного, и сейчас, когда он расслабился, торжествуя победу, три коктейля, которые ему пришлось проглотить, быстро ударили в голову. Возвращаясь в дом Дорси, он воздел лицо к небу и разразился хохотом. Чувство собственного достоинства, утраченное было прошлой ночью, снова вернулось к нему; его грела уверенность в своем могуществе.

Когда ему открыла горничная, Бэзил интуитивно почувствовал, что в нижнем холле кто-то есть. Он подождал, пока горничная не уйдет, затем подошел к гардеробной и потянул на себя дверную ручку. Внутри, подле своего чемодана, стояла Джобена, раздосадованная и испуганная. То ли Бэзил на радостях что-то перепутал, то ли она и вправду просветлела лицом при его появлении?

– Привет.

Она сняла пальто, аккуратно повесила его на вешалку, словно других дел у нее не намечалось, и вышла на свет. Ее прелестный бледный облик дышал покоем, как будто она долго сидела в темноте сложа руки.

– Джордж тебя разыскивал, – индифферентно сообщила она.

– Правда? Я встречался с одним приятелем.

С удивлением она учуяла легкий запах коктейля.

– Но мой друг отправился на могилку своей собаки, поэтому я вернулся домой.

Она вдруг оцепенела:

– Это был Скидди?

– Он рассказывал мне о своей собаке, – мрачно сообщил Бэзил. – Что ни говори, а собака – друг человека.

Она села на диван и уставилась на Бэзила широко раскрытыми глазами:

– Скидди напился до потери пульса?

– Он поехал повидаться с какой-то собакой.

– Вот болван! – вскричала она.

– Ты его ждала? Неужели это твой чемодан?

– Не твое дело.

Бэзил вытащил чемодан из гардеробной и занес в лифт:

– Сегодня он тебе не понадобится.

В ее глазах блеснули слезы отчаяния.

– Не вздумай пить, – отрывисто сказала она. – Разве ты не видишь, во что превратился Скидди?

– «Стингер» – лучший друг человека.

– Тебе всего шестнадцать. Полагаю, ты вчера пошутил, когда стал вещать про безупречную жизнь.

– Конечно, я шутил, – согласился он.

– Я-то вначале подумала, что ты всерьез. Или в наше время люди разучились говорить серьезно?

– Ты нравишься мне больше всех девушек на свете, – тихо сказал Бэзил. – И это – всерьез.

– Ты мне тоже нравился, пока не начал отчитывать меня за поцелуи.

Он приблизился и взял ее за руку:

– Давай отвезем чемодан наверх, пока горничная не пронюхала.

Они вошли в темный лифт и затворили дверь.

– Где-то есть выключатель, – сказала она.

Не выпуская ее руки, в темноте он привлек ее к себе и крепко обнял:

– Это тот редкий случай, когда свет не нужен.

В поезде на обратном пути Джордж Дорси принял неожиданное решение. Он даже стиснул зубы.

– Не пойми превратно, Бэзил… – Он запнулся. – Но скажи: ты пил спиртное в День благодарения?

Бэзил хмуро кивнул.

– Иногда так и тянет на выпивку, – трезво произнес он. – Не знаю, что и думать. Алкоголь убил всю мою родню.

– Господи! – вырвалось у Джорджа.

– Но я завязал. Дал слово Джобене, что в рот не возьму спиртного, пока мне не стукнет двадцать один год. Она беспокоится, что пьянство меня погубит.

Джордж немного помолчал.

– О чем вы с ней болтали целыми днями? Ей-богу, можно подумать, ты не ко мне в гости приезжал.

– Это… это святое, – безмятежно ответил Бэзил. – Послушай, если у нас не найдется ничего на зуб, давай скажем Сэму, чтобы вечером не запирал окно кладовки.

Как-то под вечер, в скорбном золоте позднего лета, Бэзил Дюк Ли и Рипли Бакнер-младший сидели на ступеньках родительского дома Бэзила. В доме нараспев заливался телефон, суля неведомые возможности.

– Я думал, тебе домой надо, – сказал Бэзил.

– А я думал, тебе.

– Я сейчас пойду.

– И я тоже.

– Чего же не идешь?

– А ты чего?

– Да вот уже иду.

Они расхохотались, и смех захлебнулся бульканьем, причем не на выдохе, а на вдохе. Когда снова зазвонил телефон, Бэзил вскочил:

– Мне еще тригонометрией надо позаниматься до ужина.

– Ты в самом деле осенью собираешься в Йель? – скептически поинтересовался Рипли.

– Собираюсь.

– Все считают, ты глупость делаешь: тебе ж всего шестнадцать.

– В сентябре семнадцать будет. Ну, давай. Вечером позвоню.

Бэзил услышал, как его мать взяла трубку наверху, и тут же распознал в ее голосе смятение.

– Да… Эверетт, это совершенно ужасно!.. Да… Боже мой!

В следующую минуту он заключил, что речь идет о привычных заботах, связанных с семейным бизнесом, и прошел на кухню чего-нибудь перекусить. На обратном пути он столкнулся с матерью, спешившей вниз. Она часто моргала, а шляпка ее была надета задом наперед, что всегда свидетельствовало о крайнем волнении.

– Мне необходимо съездить к твоему деду.

– Что случилось, мама?

– По сведениям дяди Эверетта, мы потеряли уйму денег.

– Сколько? – встревожился он.

– По двадцать две тысячи долларов каждый. Но это еще не точно.

Она ушла.

– Двадцать две тысячи! – повторил он благоговейным шепотом.

У него было смутное и несколько легкомысленное представление о деньгах, но он заметил, что во время семейных ужинов извечные беседы о том, не отойдет ли железной дороге корпус на Третьей улице, сменились тревожными разговорами о «Западных предприятиях коммунального хозяйства». В половине седьмого позвонила мать и велела ему поужинать; он в нарастающей тревоге уселся за стол в одиночестве, не глядя на раскрытую «Миссисипскую компанию»[37], лежавшую рядом с тарелкой. Расстроенная и поникшая, мама вернулась в семь и, рухнув рядом с ним на стул, изложила детали их финансового положения: она, ее брат Эверетт и их отец потеряли больше восьмидесяти тысяч долларов. Она была в ужасе и, сидя за столом, затравленно озиралась по сторонам, как будто деньги тратились даже здесь, и она хотела сейчас же сократить расходы.

– Больше не буду продавать акции, иначе у нас ничего не останется, – заявила она. – Нам придется существовать на три тысячи в год, ты это понимаешь, Бэзил? Не представляю, как смогу отправить тебя в Йель.

У него упало сердце: будущее, которое, как маяк, всегда уютно светило впереди, напоследок ярко вспыхнуло и погасло. Мать вздрогнула и решительно закивала:

– Придется тебе поступать в университет штата.

– Ну вообще уже! – воскликнул Бэзил.

Как ни грустно ей было видеть его потрясенное, окаменевшее лицо, заговорила она довольно резко, как делают те, кто вынужден отказывать.

– Это ужасно неприятно, ведь папа мечтал, чтобы ты поехал учиться в Йель. Но все говорят, что вместе с одеждой и дорогой это встанет в две тысячи за каждый учебный год. Дедушка помог мне оплатить твою учебу в Сент-Реджисе, но он-то как раз всегда утверждал, что высшее образование лучше получать в государственном университете.