– О чем ты думаешь, дорогая моя, милая Джозефина? – Она не ответила; он накрыл ладонями ее руки. – Тогда скажи: что ты чувствуешь?

При каждом его вдохе она слышала, как поскрипывает портупея у него на плече; она ощущала на себе взгляд его волевых, добрых, прекрасных глаз; чувствовала, как его гордая натура ищет славы, как другие ищут тихую гавань; она слышала, как в его сильном, глубоком, властном голосе зазвенел металл.

– Ничего не чувствую, – ответила она.

– Что ты хочешь сказать? – Он был поражен.

– Помоги же мне! – выкрикнула она. – Помоги!

– Не понимаю.

– Поцелуй меня еще раз.

Он так и сделал. На этот раз он отпустил ее не сразу и сверху заглянул ей в лицо.

– Что ты хочешь сказать? – настойчиво повторил он. – Выходит, ты меня не любишь?

– Я ничего не чувствую.

– Но ты же меня любила.

– Не знаю.

Он ее отпустил. Пройдя через всю комнату, она села в кресло.

– Я считаю, что ты великолепен, – выговорила она дрожащими губами.

– Но я тебя… не волную?

– Еще как волнуешь! Я целый вечер волнуюсь.

– Тогда что же, дорогая моя?

– Не знаю. Когда ты меня поцеловал, я чуть не засмеялась.

Ее затошнило от собственных слов, но отчаянная внутренняя честность заставила продолжать. Она заметила, как изменился его взгляд, заметила, что он постепенно уходит в себя.

– Помоги же мне, – повторила она.

– Как тебе помочь? Выражайся яснее. Я тебя люблю; надеялся, что и ты меня любишь. Вот и все. Если я тебе не подхожу…

– Конечно, подходишь. В тебе есть все… все, о чем я мечтала. – Ее голос, обращенный внутрь, продолжил: – Но у меня уже все было.

Дайсер вскочил. Он ощущал, как ее безграничная, трагическая апатия заполняет всю комнату, и ему тоже передалось непонятное равнодушие – слишком многое из него сейчас выпарилось.

– Прощай.

– Ты не хочешь мне помочь, – не к месту прошептала она.

– Как, черт побери, я тебе помогу? – нетерпеливо бросил он. – Ты ко мне равнодушна. С этим ты ничего не сделаешь, а я – тем более. Прощай.

– Прощай.

Без сил она упала ничком на диван; к ней пришло это ужасное, ужасное понимание того обстоятельства, что старые истины верны. Растраченного не вернуть. Любовь ее жизни прошла мимо, и, заглядывая в пустую корзину, она не нашла для него ни единого цветка – ни единого. Она разрыдалась.

– Что я с собой сотворила? – простонала она. – Что я наделала? Что я наделала?