Следующий этап: более вместительный зал и огромными электрическими буквами – «ДЖОЗЕФИНА ПЕРРИ В СПЕКТАКЛЕ „РАСОВЫЙ БУНТ“». «Нет, папа, в школу я не вернусь. Здесь мое образование, здесь мой дебют». А отец ей в ответ: «Да, детка, надо признать, это была удачная мысль – такое вложение капитала».

Если в этой части мечтаний фигура Джона Бейли слегка тускнела, то лишь потому, что сами мечтания уходили все дальше за горизонт, в туманные просторы, а оттуда неизменно возвращались к той же премьере и в который раз повторялись с самого начала.

Появились Лиллиан, Тревис и Эд, но она их почти не замечала – все ждала звонка. Они, как всегда, уселись на ступенях рядком; их окружило, поглотило, затопило лето. Но они взрослели, так что заведенный порядок трещал по швам: пусть они по-прежнему дружески болтали, пусть в паузах звучал привычный смех, но каждого занимала своя собственная тайная судьба. Во время обсуждения теннисного турнира скука Джозефины сменилась раздражительностью: она заявила Тревису де Коппету, что от него разит луком.

– Когда начнем репетировать водевиль, я от лука откажусь, – пообещал он.

– Со мной тебе репетировать не придется – я не собираюсь участвовать. Мне слегка приелось «А вот и наши развеселые девушки-гольфистки – ура!»

Тут зазвонил телефон, и она извинилась.

– Ты одна?

– Ребята зашли – друзья детства.

– Не вздумай с кем-нибудь целоваться. Черт, что я говорю – целуйся с кем хочешь.

– Ни с кем не хочу. – Джозефина чувствовала, как теплеют ее губы у телефонной трубки.

– Я из уличного таксофона звоню. Она ворвалась ко мне в жутком состоянии, пришлось уносить ноги.

Джозефина промолчала; в ней что-то надломилось, когда он заговорил о жене.

При ее возвращении гости поняли, что ей не до них, и поднялись со ступенек:

– Нет уж. Мы пойдем. Ты нам тоже надоела.

Родительская машина появилась как раз тогда, когда машина Эда выезжала с круговой аллеи. Отец жестом показал, что хочет поговорить наедине.

– Я не вполне понимаю, что значит «сорить деньгами». Ты связалась с социалистами?

– Говорю же тебе, мама знает некоторых…

– А ты сама кого-нибудь знаешь? Не иначе как субъекта, который написал эту пьесу?

– Да.

– Где вы познакомились?

– В компании.

– И он попросил тебя раздобыть денег?

– Нет.

– Прежде чем что-либо предпринимать, я должен с ним встретиться. Пригласишь его к нам на субботний обед?

– Хорошо, – нехотя согласилась она. – С условием, что ты не будешь высмеивать его за бедность и поношенную одежду.

– За мной такого не водится!

В субботу Джозефина в глубокой тревоге села за руль открытого двухместного автомобиля и поехала на станцию. Как только Джон Бейли сошел с поезда, она с облегчением отметила его аккуратную стрижку; своим ростом, телосложением и характерными чертами он выделялся из толпы любителей тенниса. Но Джозефине бросилось в глаза, что он нервничает, и они полчаса колесили вокруг Лейк-Фореста.

– Чей это дом? – то и дело спрашивал Джон Бейли. – С кем ты сейчас поздоровалась?

– Точно не помню – да какая разница? За обедом будут только мои родители и еще один парень, Говард Пейдж, которого я знаю сто лет.

– Очередной друг детства, – вздохнул он. – Почему же я не из их числа?

– Тебе это не нужно. Тебе нужно стать величайшим писателем в мире.

Оказавшись в гостиной дома Перри, Джон Бейли долго разглядывал фотографию подружек невесты, сделанную прошлым летом на свадьбе ее старшей сестры. Потом приехал Говард Пейдж, первокурсник Гарварда, и разговор зашел о теннисном турнире: племянник миссис Макрэй вчера одержал блестящую победу и вышел в сегодняшний финал. Когда перед самым обедом к ним спустилась миссис Перри, Джон Бейли вдруг повернулся к ней спиной и начал расхаживать по комнате, изображая непринужденность. В глубине души он был уверен, что эти люди ему в подметки не годятся, и не мог смириться с мыслью, что они этого не знают.

Горничная позвала его к телефону; Джозефина услышала, как он говорил:

– Так уж вышло. И нечего сюда названивать.

Из-за того, что он женат, Джозефина до сих пор отказывалась с ним целоваться, но зато отвела ему место в своих платонических мечтах и не собиралась ничего менять, пока Провидение его не освободит.

За обедом она расслабилась: Джон Бейли явно нашел общий язык с ее отцом. Джон со знанием дела рассуждал о сущности расовых беспорядков, и Джозефина заметила, насколько убого и хило выглядит рядом с ним Говард Пейдж.

– Значит, это составляет тему вашей пьесы?

– Совершенно верно. Причем я настолько увлекся негритянской стороной вопроса, что едва не сбился на чисто ниггерскую пьесу. Лучшие роли отведены черным.

Миссис Перри содрогнулась:

– Неужели настоящим неграм?

Он хохотнул:

– Не думаете ли вы, что мы будем чернить актерам лица жженой пробкой?

После короткой паузы миссис Перри рассмеялась:

– С трудом представляю Джозефину на одной сцене с неграми.

– Полагаю, от цветных актеров лучше отказаться, – сказал мистер Перри, – по крайней мере, если вы рассчитываете на участие Джозефины. Боюсь, кое-кто из ее друзей этого не поймет.

– Я не возражаю, – вступила Джозефина, – при условии, что мне не нужно будет с ними целоваться.

– Помилуй! – взмолилась миссис Перри.

Джона Бейли опять позвали к телефону; на сей раз он вышел из комнаты, недовольно фыркнув, сказал буквально пару слов и бросил трубку.

Вернувшись за стол, он шепнул Джозефине:

– Если она еще раз позвонит, пусть горничная скажет, что я ушел, договорились?

Джозефина спорила с матерью:

– Не понимаю, к чему эти выезды в свет, если у меня есть возможность стать актрисой.

– Действительно, зачем ей выезжать в свет? – поддакнул отец. – Разве она еще не нагулялась?

– Но школу надо окончить непременно. Там преподают актерское мастерство и ежегодно ставят пьесу.

– Какую? – презрительно бросила Джозефина. – Шекспира или еще того хлестче! Известно ли вам, что в Чикаго сейчас есть по крайней мере с десяток поэтов, которые превзошли Шекспира?

Джон Бейли скромно усмехнулся:

– Ну нет. В лучшем случае один.

– А я считаю, с десяток, – не унималась новообращенная.

– В Йельском университете преподает Билли Фелпс…[66] – начал Говард Пейдж, но Джозефина азартно перебила:

– Как бы то ни было, вовсе не обязательно ждать, пока человек умрет, чтобы его оценить. Но мама обычно так и поступает.

– Ничего подобного, – возразила миссис Перри. – Говард, разве я такое говорила?

– В Йельском университете преподает Билли Фелпс… – сделал вторую попытку Говард, но на этот раз его перебил мистер Перри:

– Мы уклоняемся от темы. Этот молодой человек хочет, чтобы моя дочь сыграла в его пьесе. Если в пьесе нет ничего постыдного, я не против.

– В Йельском…

– Но я не допущу, чтобы Джозефина выходила на сцену в составе смешанной черно-белой труппы. Какая мерзость!

– Мерзость! – Джозефина испепелила его взглядом. – По-твоему, здесь, в Лейк-Форесте, мало мерзостей?

– Но они тебя не касаются, – сказал ее отец.

– Неужели?

– Да, – отрезал он. – Никакие мерзости тебя не касаются. Разве что по твоей вине. – Он повернулся к Джону Бейли. – Как я понимаю, вам нужны деньги.

Джон вспыхнул:

– Нужны. Только не подумайте…

– Ладно, ладно. Мы все здесь много лет поддерживаем оперную труппу; новшества меня не пугают. У нас есть знакомые дамы, которые входят в ваш комитет, и я считаю, они не допустят никаких глупостей. Какая сумма вам потребуется?

– Тысячи две.

– Хорошо, соберите половину, а остальное я добавлю, но у меня три условия. Первое – никаких черных; второе – мое имя нигде не должно фигурировать, равно как и имя моей дочери; и третье – вы сейчас дадите мне слово, что она не будет играть сомнительные роли или выступать с заявлениями, которые могут огорчить ее мать.