– Давай пройдемся, – предложил Джон, когда они с Джозефиной вышли в изменившийся до неузнаваемости послеполуденный мир.

Жара спала; с озера Мичиган потянуло первым ветерком.

– Давай пройдемся, – повторил он. – Меня чуть не вывернуло, когда она стала тебя задирать.

– Неприятная особа, но сейчас мне ее немного жаль. Кто она такая?

– Газетчица, – туманно ответил он. – Послушай, а ты сама не хочешь сыграть в моей пьесе?

– Ой нет, не получится… Я уже репетирую водевиль в Лейк-Форесте.

– Светская чушь! – презрительно бросил он и принялся паясничать: – «Вот идут наши веселые-развеселые девушки-гольфистки. Наверное, они споют нам песенку». Если сделаешь выбор в пользу моей вещи, получишь главную роль.

– Почему ты решил, что я справлюсь?

– Да ладно тебе! С твоим-то голосом! Вот послушай. Героиня пьесы похожа на тебя. Расовый бунт устраивают два парня, черный и белый. Черному надоела его черная жена, и он влюбился в яркую блондинку, отчего сам терзается, понимаешь? А белый парень по молодости влип и оказался в такой же ситуации. Но когда они улаживают свои семейные пертурбации, расовый бунт сам собой сходит на нет, понимаешь?

– Оригинально, – похвалила Джозефина. – И кого же, по-твоему, я могла бы сыграть?

– Девушку, в которую влюблен женатый человек.

– Белую?

– Естественно. В этой пьесе нет и намека на мисцегенацию.

Джозефина решила, что дома непременно залезет в словарь.

– На эту роль претендовала та девушка?

– Да. – Помрачнев, он добавил: – Моя жена.

– Ох… Ты женат?

– По молодости влип, как тот парень в пьесе. В принципе, мне это не помешало: мы с самого начала не разделяли старомодные буржуазные предрассудки – жить в одной квартире и все такое. Она даже фамилию мою не взяла. И все равно мы с ней на ножах.

Когда первое потрясение прошло, Джозефину больше не удивляло, что он – женатый человек; пару лет назад только дотошность сельского мирового судьи помешала Джозефине стать миссис Тревис де Коппет.

– У каждого свой крест, – заметил он.

Они свернули на Лейк-Шор-драйв и миновали Блэкстон, где к окнам льнула тихая танцевальная музыка.

Зеркальные стекла автомобилей, стремившихся на природу или на северный пляж, не давали огненному закату упасть на мостовую, но город мог легко обойтись без них, и воображение Джозефины не спешило лететь вслед за автомобилями. Она рисовала себе электрические вентиляторы, омаров на льду в ресторанных витринах, жемчужные вывески, сверкающие и крутящиеся на фоне тусклого городского неба, жаркого и темного. А над всем этим властвовала невероятно странная, тягучая мистерия крыш и опустевших квартир, белых платьев на аллеях парка, звездных пальцев и лунных лиц и прохожих со странными прохожими, которые знали друг друга разве что по имени.

Джозефину охватила чувственная дрожь; ей стало ясно, что Джон Бейли заворожил ее куда сильнее, признавшись, что женат. Жизнь понемногу входила в колею, запретные и запертые двери распахивались, открывая заколдованные ходы. Не это ли влекло ее отца – авантюрная жилка, которая передалась и ей?

– Жаль, некуда нам пойти, чтобы побыть наедине, – сказал Джон Бейли, а потом вдруг добавил: – Эх, мне бы автомобиль!

«Мы и так наедине», – говорила про себя Джозефина. Она придумала подходящие декорации – летние городские улицы. Здесь они с ним оставались наедине до первого поцелуя; потом уединение чуть-чуть нарушится. Тогда наступит его время, а сейчас время принадлежало ей. Переплетение их рук притягивало Джозефину к его высокому боку.

Немного позже, в последнем ряду кинозала, где стрелки на желтом циферблате висевших в углу часов неумолимо подкрадывались к шести, она прижалась к его покатому плечу, и к ней склонилась прохладная, бледная щека.

– Обрекаю себя на муки, – шепнул он.

Джозефина видела, как в темноте его черные глаза углубились в раздумье, и постаралась разубедить его взглядом.

– Я к таким вещам отношусь серьезно, – продолжал он. – Но чем мы можем стать друг для друга?

Она не ответила. Вместо этого она позволила знакомому току, подъему, течению любви сомкнуться вокруг них и уверенным касанием руки лишила его отчужденной исключительности.

– Что подумает твоя жена, если я соглашусь на эту роль? – шепотом спросила Джозефина.

В этот самый миг на станции Лейк-Форест ее мать встречала припозднившегося мужа.

– В городе адская жара, – сообщил он. – Ну и денек!

– Ты с ней встретился?

– Конечно, и с первого взгляда понял, что повести ее на обед можно только в «Ла-Гранж». Не хотел рисковать остатками своей репутации.

– Вопрос решен?

– Да. За пожизненную ренту в размере трех сотен в месяц она согласилась оставить Уилла в покое и отказаться от его фамилии. Я уже телеграфировал на Гавайи твоему разборчивому братцу – пусть возвращается домой.

– Бедняга Уилл, – вздохнула миссис Перри.

Через три дня Джозефина, коротавшая прохладный вечер на веранде, обратилась к отцу:

– Папа, ты не хочешь поддержать театральную постановку?

– Мне такое даже в голову не приходило. Вот написать пьесу действительно хотел. А что, водевиль Дженни Макрэй терпит бедствие?

Джозефина нетерпеливо щелкнула язычком:

– Я в этом водевиле участвовать не собираюсь. Речь о другом – есть возможность сделать доброе дело. У меня только один вопрос: какие у тебя будут условия?

– Условия?

– Против чего ты бы стал возражать?

– Ты даже не дала мне собраться с мыслями.

– Я считала, ты захочешь найти достойное применение своим деньгам.

– А что за пьеса? – Он сел рядом, и она незаметно отстранилась.

– Ее ставит иллинойсское объединение «Маленький театр». Мама знает кого-то из патронесс, так что с этим все в порядке. Но человек, обещавший финансовую поддержку, – страшный ретроград: он требует многочисленных переделок, которые разрушат весь замысел, потому и было решено найти другого спонсора.

– А пьеса-то о чем?

– Не беспокойся, пьеса нормальная, – заверила она. – Автор еще жив, но пьеса уже вошла в историю литературы.

Он задумался:

– Что ж, если тебе дают роль и если мама не возражает, могу пожертвовать пару сотен.

– Пару сотен? – воскликнула Джозефина. – И это говорит человек, который привык сорить деньгами! Им требуется по меньшей мере тысяча!

– Привык сорить деньгами? – повторил он. – О чем ты?

Джозефине показалось, что он съежился; на следующей фразе голос его слегка дрогнул:

– Если ты намекаешь на то, как мы живем, довольно бестактно бросать мне упреки.

– Нет, речь не об этом. – Джозефина помедлила и решилась на неприкрытый шантаж. – Думаю, ты не захочешь, чтобы я марала руки, обсуждая…

В холле послышались шаги миссис Перри, и Джозефина вскочила. Автомобиль подкатил ко входу.

– Надеюсь, ты сегодня ляжешь пораньше, – сказала ей мать.

– Лиллиан с ребятами зайдут.

На прощание Джозефина с отцом обменялись короткими, враждебными взглядами; автомобиль отъехал.

Звезд на небе высыпало столько, что при их свете можно было читать как днем. Сидя на ступенях веранды, Джозефина слушала, как мечутся бессонные птицы, позвякивают тарелки в кухне и печально завывает гудок поезда Чикаго – Милуоки. Сосредоточенная и невозмутимая, она ждала, когда он позвонит. Увидеть ее он не мог, поэтому она разглядывала себя за него – это было примерно одно и то же.

Ее мысли занимали грандиозные перспективы ближайшего будущего – премьерный шепоток в зале: «Узнаете? Ведь это малышка Перри». Последний занавес, гром аплодисментов – и она, с охапками цветов в руках, выводит на сцену высокого застенчивого молодого человека, который произносит: «Я всем обязан ей одной». А в публике – перекошенная физиономия миссис Макрэй и виноватая физиономия школьной директрисы, мисс Брертон, проездом оказавшейся в городе. «Если б знать, насколько она талантлива, я бы так с нею не поступила». Со всех сторон – торжествующие, оглушительные возгласы: «Величайшая молодая актриса американской сцены!»