На следующее утро я отправился к Кравцовым.

Олег нес в дом охапку дров. Открыл ему дверь, подхватил выпадающее полено и вошел следом.

— Здорово ночевал, брат.

— Слава Богу, — ответил он, складывая дрова возле печи. — Ты чего-то ранёхонько?

— К тебе по столярной части. Будку Амуру сладишь?

Олег выпрямился, тоже отряхивая руки.

— Ты его уже во двор собрался? Маленький ведь он еще.

— Да не сейчас. Пока дома поживет, пусть подрастет. Только будка ему уже через пару месяцев понадобится. Я уж хотел сам заняться, да все недосуг.

— Большую делать придется. Ты лапы его видал.

— Потому к тебе и пришел. Сделай основательно, чтобы потом второй раз не переделывать. По доскам посмотрим, чего не хватит, докуплю. И за работу рассчитаюсь.

Олег смахнул с рукава зацепившуюся кору.

— За доски с гвоздями сам плати. А будку тебе, брат, и так слажу.

В правлении дядька с Завьяловым обсуждали какое-то письмо.

— А вот и наш помощник, — сказал он. — Садись, Андрей. Табун выпустили с карантина.

Я придвинул стул. Из Козловской доставили бумагу на имя Аркадия Игнатьевича. Сначала шла выписка из телеграммы с разрешением на перегон, ниже приписка: назначенные для Лончаково сорок голов осмотрены и отправлены с погонщиками.

После перехода с Китая табун держали в Графской отдельно. Теперь карантин закончился, оставалось принять лошадей здесь.

Завьялов передал мне список.

— Подготовь акты на прием.

До полудня я заполнял бумаги по ранее утвержденным спискам.

Когда закончили, собрались на выгон. Заодно хотели проверить подход с зимника, чтобы погонщики не повели табун между дворами. Албазов как раз возвращался от караулки и поехал с нами, прихватив одного казака.

Я сходил за Беркутом, по пути забрал из дома «Ли-Метфорд». В магазин вложил четыре патрона, и десяток в карман положил. Все-таки граница рядом, мало ли что может случиться.

На выгоне двое станичников расчищали ворота загона. Снег там перемешался с навозом и смерзся так, что даже лопата брала не сразу. Рядом стояли розвальни с жердями.

Мы спешились. Коней оставили чуть в стороне, а сами пошли вдоль ограды. Макар проверил запор, повозился с перекошенной створкой и велел снять с нее нижнюю жердь. Та цеплялась за землю. Дядька тем временем заглянул под навес, где предстояло сложить сено.

— Сюда не суйте, — сказал он, указав на сырое сено у столба. — Сперва это выгребите.

Дядька вернулся к воротам и придержал створку, пока Макар выбивал застрявший конец жерди.

Со стороны реки, с нашего берега, хлопнул выстрел. Дядька Аркадий встрепенулся и опустил створку. Правая рука повисла плетью. Он глянул на нее, шагнул к столбу, хотел ухватиться, но промахнулся ладонью и осел. Голова глухо стукнула о край бревна.

— Всем уйти за навес! Ложись! — рявкнул Албазов.

Я уже был возле дядьки, подхватывая его. Под воротом полушубка быстро расползалось темно-красное пятно. Макар ухватил его, с другой стороны, и мы втащили дядю за бревна.

Его голова запрокинулась, на виске выступила кровь. Я расстегнул полушубок и зажал рукой рану возле правого плеча.

— Дядь Аркадий!

Он не отозвался. Я прижал сильнее, наклонился к его лицу, дождавшись дыхания. Дышит слава Богу!

— Сани сюда! — крикнул Завьялов. — И за Юдинцевым быстрей!

Албазов лежал возле угла навеса, держа винтовку перед собой.

— За лесом, у спуска! Уходит, собака!

Я выглянул поверх бревен. Возле дальнего штабеля и правда мелькнул силуэт в сером полушубке. Пригнувшись, он исчез за уступом берега. Почти сразу ниже, среди тальника, показалась рыжая лошадь. Стрелок лихо вскочил в седло.

— Иван, дуй сюда! Как сани подгонят, сразу вези к Юдинцеву! — крикнул Завьялов.

Игашов, пригнувшись, перебежал к нам. Макар дождался, пока тот опустится возле дядьки, и рванул к коням.

— Денис Палыч, за мной!

Я показал Ивану, где зажать. Его ладонь легла поверх раны. Уже скоро застучали копыта. Макар первым рванул к спуску, Албазов устремился следом.

Беркут храпел, натягивая повод. Я потянул его ближе к столбу, ослабил ремень и выдернул петлю. Вскочил в седло, едва попав ногой в стремя.

Возле штабеля еще держался пороховой дым. Между бревнами была видна лежка стрелка. Я заметил ее на ходу и перевел взгляд вниз.

Завьялов уже спустился в протоку. Далеко впереди мелькала серая спина стрелка.

Я придержал Беркута на крутом съезде, а на льду снова перешел в намет. Жеребец быстро нагнал Албазова. На прямом участке я обошел уже и Завьялова.

Стрелок держался набитой копытами колеи. Его рыжий конь был невелик, но зато на поворотах почти не терял скорости. Беркут выигрывал на открытом месте, а в тальнике приходилось притормаживать. Еще и чертовы ветки цеплялись постоянно.

На повороте всадник исчез. Я пригнулся под низкой веткой. Та шваркнула по папахе, чуть не сбив ее с головы. Беркут шарахнулся от торчавшего пня, я выправил его и снова направил вперед.

Стрелок показался за кустами. Расстояние между нами почти не менялось. Все, что я выигрывал на прямой, терял на плохой дороге.

— На реку уходит, паскуда! — донесся голос Макара сзади.

Стрелок миновал край островка и повернул поперек Уссури. Выше того места, где мы рванули лед, русло оставалось целым. Копыта рыжего коня застучали по насту.

Вот теперь открытое место. Я осадил Беркута и соскочил. Прижал к плечу «Ли-Метфорд», передернул затвор.

Завьялов с Албазовым прошли левее и продолжали нагонять, не перекрывая мне сектор стрельбы.

До всадника было около двухсот шагов. Он уходил наискось, пригнувшись к шее лошади. Я поймал спину над седлом и выбрал спуск. Снег вздыбился позади коня.

Твою ж мать.

Я выдохнул, выбросил гильзу и дослал следующий патрон. Серый полушубок уже отдалился значительно. После второго выстрела стрелок резко согнулся. Левая рука слетела с повода. Несколько скачков он ехал, навалившись грудью на шею коня, потом кое-как выправился.

Я закинул винтовку за плечо и вскочил в седло. Макар был впереди, Албазов шел чуть правее него. А стрелок по-прежнему уходил. Сидел криво, левую руку прижимал к телу, правил только одной.

На снегу заметил капли крови. Значит, достал-таки. Еще немного, и свалиться должен. До середины русла мы не дошли, Завьялов осадил коня и поднял руку.

— Стой! Дальше не гнать!

Я прошел мимо его. Китайский берег уже хорошо виднелся. Низкий съезд, темные кусты. Стрелок шел прямо к ним. Я припал к гриве Беркута.

— Палыч, держи Громова! — крикнул Макар.

Албазов направил коня мне наперерез. Я рванул повод, чтобы не влететь в него. Беркут сбился, вскинул голову. Денис Палыч перегнулся и ухватил повод возле удил.

— Назад, Андрей, не дури!

— Пусти! Он же уйдет!

Я потянул ремень на себя. Беркут попятился, тяжело переступая на насте. Макар развернул коня чуть впереди нас. Винтовку держал поперек седла, глаз с уходящего всадника не спускал.

— Денис Палыч, он дядьку подстрелил, а мы его вот так отпустим⁈

Я вцепился в его запястье, пытаясь оторвать руку от повода. И тут прилетела оплеуха, да такая, что папаха съехала на ухо. Зубы щелкнули, даже язык прикусил, блин!

— Охолони, дурень! — Албазов встряхнул повод. — Тебе приказали остановиться!

Я замер, все еще сжимая его руку.

— Нельзя стрелять, Громов. У нас договор, пойми ты неугомонный!

Слышалось тяжелое дыхание лошадей. Беркут мотнул головой, брызнув пеной. На рукаве Дениса Палыча, под моими пальцами, остались бурые пятна, это была кровь дяди Аркадия.

Беглец уже добрался до съезда, едва не свалился из седла, когда взбирался вверх, но удержался, сволочь! Еще несколько мгновений, и скрылся в тальнике.

Я смотрел на пустой берег.

— Винтовку разряди, Громов, — сказал Макар. — Возвращаемся.

Я снял «Ли-Метфорд», открыл затвор и выбросил стреляную гильзу, убрав в карман. Вынул два оставшихся патрона. Только после этого Албазов отпустил мой повод.