До поры животное терпело этих недорослей. Бычок даже позволил закрепить на себе потник, и выстоял, пока мой батя устраивался верхом, и даже сделал несколько шагов за ведром с водой, которым мой будущий крестный его подманивал. На этом сходство с конем, собственно, и закончилось. Из соседнего двора вылетела собака, залаяла у самых его ног, и Мишка опрометью рванул к распахнутым воротам.

Крестный бежал следом и кричал, чтобы батя сворачивал к выгону. Тот отвечал, что с удовольствием свернул бы, кабы бычок Мишка на то согласие дал. Дядька тоже не отставал, бежал с ведром в руках, придерживая карманы с собранной за такое развлечением оплатой.

Акулина Никитична в тот час была на базарной площади и своими глазами увидела, как из переулка выскочил бычок со взъерошенным батей на спине. Волочившаяся постромка зацепила корзину торговца. Связка баранок взлетела и повисла на рогах. Через несколько шагов животное врезалось в навес, под которым разместилась горшечница. Батя втемяшился в поперечную жердину, слетел с потника и приземлился прямиком в телегу с соломой. Бычок без всадника унесся, останавливаться не стал, рванул дальше с баранками на рогах.

— Следом Степка прибежал, — продолжала бабушка. — В одной руке Васькин сапог, в другой тот самый потник. Потом-то уже и малой Аркашка явился. Медяки в кулаке держал и торговке доказывал, что деньги эти трогать нельзя, мол, они на важное дело собраны, а та хотела плату за семь разбитых горшков стребовать с сорванцов.

Аркадий Игнатьевич все-таки не выдержал.

— Все так, бабушка, вот только горшков там было не семь, как вы рассказываете, а три. Я же сам осколки считал.

— Вот сколько лет прошло, а ты все убыток приуменьшаешь. Горшечница принесла твоему отцу еще четыре днища и велела самому выбрать, какие из них разбил ваш бык.

Смеялись все, и я тоже улыбался от такой истории. Батю чаще вспоминали зрелым казаком: на службе, в походе, в бою. Теперь я впервые представил его мальчишкой в соломе, в одном сапоге.

— Василий-то потом обошел всех троих, кто заплатил, и деньги вернул, тут все честь по чести, — продолжила Акулина Никитична. — А после они неделю работали у горшечника: Васька воду таскал, мой Степка глину месил, а Аркашка вел счет и пытался побыстрее сбагрить готовые горшки. С тех пор, видать, к ведомостям и канцеляриям всяческим он и пристрастился.

— К правильным ведомостям, тетя Акулина. У той торговки половина товара еще до нашего бычка в запасниках была, а она списать удумала все на нас.

Из-за поминального стола стали подниматься уже затемно. Огородник убрал помянник, Юдинцев помог Нюрке вывести Петра.

Прощались в сенях. Семен помогал Олегу переставлять столы и выносить лишние лавки, когда дядька попросил Рыжего наутро быть неподалеку от правления.

— Закупленных лошадей распределять будут.

Семен хотел сразу выяснить, сколько ему досталось, но Аркадий Игнатьевич велел дождаться утра. Мне он поручил явиться пораньше: с ним приехали чиновники, которым требовались карты и записи по станичным землям.

На том и разошлись.

Утром в правлении без крестного, Овсянникова и Парамона было непривычно тихо. За большим столом сидел Макар Завьялов. Перед ним лежали два журнала, пачка бумаг. В руках он держал вчерашние записи о приемке фуража.

— Объясни, за что мне тут предлагают расписаться, — сказал он, протягивая документ.

Я дважды прочел внимательно. За канцелярскими оборотами скрывались две подводы сена, принятые на станичный склад. Я переписал бумагу буквально двумя строками. Макар перечитал, сверил число и только после этого поставил подпись.

— Надеюсь, за этот месяц разберусь с вашим крючкотворством. А то не поймешь, кто сколько чего и куда отправил. Дальше так же и пиши. Вернутся Степан с Парамоном, пусть уж сами в этой канцелярщине разбираются.

Грамоту Макар знал и станицей мог управлять без подсказки. Но за подпись отвечать ему придется, а вот из таких витиеватых записей иной раз не поймешь, что тебе подсунули. От этого он раздражался и места себе не находил.

Земельщики явились после утреннего развода. Аркадий Игнатьевич привел четверых: чиновника, землемера, техника и помощника с картами. Завьялова представил как товарища атамана, исполняющего обязанности в его отсутствие. Сам дядя предупредил, что до обеда будет занят табуном и расписками.

Землемер Анатолий Иванович попросил старую схему станичных земель и последние изыскательские записи. Я принес все, что нашлось у Парамона.

Им требовалось составить предварительную опись: станичные земли, выгоны, сенокосы, лес, дороги, зимники, пристани, выселки и промысловые угодья гольдов с удэгейцами.

Макар выслушал объяснение и сразу уточнил, не собираются ли сегодня у кого-нибудь землю отнимать. Чиновник, представившийся Стефаном Иоганесовичем, заверил, что пока речь идет лишь об описи. Прежде чем будет составлен план строительства дороги, нужно понять, не разместится ли насыпь на чьем-нибудь курене или пасеке, а если и так, то прежде все согласовать.

— Добре, тогда сегодня записываем, что кому принадлежит и кто чем пользуется.

Первое расхождение обнаружилось на нижнем сенокосе. В старой книге его граница шла от большой ветлы к высохшей протоке. Ветлу давно сломало бурей, а протока после разлива ушла немного в сторону. Два соседних двора косили там по памяти и оба считали крайний бугор своим.

Макар послал за хозяевами и еще за двумя стариками, которые помнили прежнюю границу. Спорили недолго. Один показал на схеме, где сохранился остаток старой канавы, другой припомнил, где прежде стоял плетень. Анатолий Иванович нанес обе отметки и записал, что участок надлежит промерить на месте при обоих хозяевах.

До записи о выселке Горючкина добрались ближе к полудню. Я объяснил, что дом, пасека и сараи принадлежат Александре Семеновне Громовой, в девичестве Горючкиной, а зиму эту изыскательская партия стояла там по отдельному договору.

Я попросил дежурного сходить за Сашей и передать, чтобы захватила документы на землю. Она пришла с папкой, в которой еще дед держал бумаги, и сразу занялась картой. Техник успел обозначить дом, сарай и место под ульи, но Саша остановила его.

— Пасека летом стоит не здесь. Ряды уходят до ольшаника, иначе после дождей возле дома слишком сыро. И нижний подъезд главным не отмечайте: весной его заливает. Возы идут верхней тропой, через сенокос.

Она развернула дедушкины записи, показала число ульев по годам, место старого ольшаника и полосу сенокоса, которую дед всегда считал частью пасечного хозяйства. Землемер задавал вопросы, Саша спокойно отвечала и дважды поправляла помощника, когда тот пытался соединить прямой линией то, что на местности было разделено оврагом.

Лишь когда все перенесли на схему, она спросила, что произойдет, если будущая чугунка пройдет через выселок. Чиновник объяснил порядок: отдельная оценка, решение об отчуждении, право хозяйки представить свои бумаги и возможность оспорить цену.

— Тогда внесите и обе дороги, и летнюю пасеку, и сенокос. А то к тому времени, случись чего, никто и не вспомнит, где у деда стоял каждый улей. Будут смотреть в ваши записи, а я и доказать ничего не смогу.

Стефан Иоганесович согласился и велел помощнику еще раз проверить перечень. Я следил за карандашом помощника. Пропусти он сейчас чего важное, потом нам же придется ходить и доказывать.

Закончив с Сашиным выселком, земельщики ушли обедать. Жена кивнула мне и отправилась домой. Я тоже собрался перекусить, но тут вернулся дядька со своими вопросами по лошадям.

Китайскую закупку завершили. На Лончаково выходило сорок голов, но весь табун пока держали отдельно под ветеринарным наблюдением. Часть лошадей оставляли станице для хозяйственных работ и будущее разведение, остальных распределяли по старым заявкам. Дядька предупредил сразу: масть, красоту и прочие пожелания в расчет почти не брали. Смотрели на возраст, здоровье и то, для чего лошадь нужна двору. Кто просил сразу три головы, мог получить только одну. Тем, кому вовсе нечем было пахать, старались дать в первую очередь.