— Почему мы? Ты вроде тоже обещался.

— Конечно. Обязательно пойду.

О нашей вылазке вскоре узнал крестный. Первым делом потребовал, чтобы я закончил журналы нарядов. Потом выслушал Семена, но на середине его объяснений поднял ладонь.

— Семен, я понял, нечего по два раза повторять. Дело хорошее, людей в станице хватает, так что на завтра свободен. У приготовительного разряда тоже занятий завтра не будет. А ты, Илька, у Романа Васильевича уже был?

— Угу, заходил. Послушал он меня, грудь посмотрел. Сказал, на день идти можно, ежели дурить не стану и тяжести таскать не буду.

— Добре, — кивнул крестный и глянул на нас с Семеном.

— Значит, отпускаете? — спросил я.

— На день. Но чтобы к темноте были в станице.

Мы поблагодарили крестного и вышли на площадь.

Рыжий поправил папаху:

— Свезло, однако. Думал, не даст день отдохнуть.

— Тебя, почитай, сам Эпов за заслуги отметил. Только вот награды, о которой Петр Петрович говорил, я так и не видал.

— Об этом к своему сроку узнаем. Петр Петрович точно не обидит. Теперь вот думаю, как бы еще по службе отличиться.

— Главное, без поимки китайских солдат на нашем берегу.

— Это уж как получится, Андрей, — усмехнулся Семен.

— Все, расход, — скомандовал я.

Собирались с вечера. Я достал свой лук. Давно грезил о настоящей гольдской охоте. С луком, как ходили наши предки.

Узнав, куда мы собрались, Саша принесла отремонтированную белую справу.

— Вот. Я тут веревки сменила да к коленям и локтям накладки нашила. Не должны промокать.

— Спасибо, Саша. Для охоты самое оно.

Перед тем как отправиться спать, я достал из сундука сверток, привезенный из Козловской.

Развернул тряпицу и положил Вери на стол.

Мысль сделать что-то эдакое засела в голове еще там в лавке и не отпускала. Но тогда я вспомнил лишь, как таким оружием пользоваться. Ни его устройства, ни нужных расчетов в голове не имелось.

Я повертел сигнальный пистолет и отложил его в сторону. Вещь исправная, ломать ее ради опытов пока смысла нет.

Зажег вторую лампу, придвинул бумагу и прикрыл глаза.

После обряда Пассы иногда удавалось вытянуть из памяти не обрывочные картинки, а что-то более целостное. Уже всплывали навыки стрельбы, маскировки, знания по тактике и медицине. Признаться, часть из них я с трудом мог отделить от своих собственных.

Сейчас я попытался вспомнить, чему Добрецова учили по оружейному делу.

Устройство подствольника так мне и не открылось, но после нескольких попыток перед глазами возник учебный класс.

Длинные столы. Доска с мелом. Разобранное оружие. Старые стволы, которые в мире Добрецова давно хранились разве что в музеях, а тут они лежали рядом с современными образцами.

Помимо стрельбы им преподавали историю развития вооружений.

Один из преподавателей начинал с тех времен, когда ручное огнестрельное оружие едва перестало быть стреляющим копьем. Фитильные замки, первые громоздкие пистоли, колесцовые и кремневые системы, капсюль, унитарный патрон, магазинные винтовки, автоматическое оружие. Каждую ступень разбирали, чтобы понять, почему одно решение работает, а другое нет и как от одних систем переходили к другим.

Разбирали, что влияет на скорость пули, что происходит с ней в полете, как сказываются масса, форма и баланс. Почему похожие с виду металлы ведут себя по-разному. Отдельно шли физика и химия.

Сейчас всплыло одно из занятий по истории гранатометов. В учебном классе разбирали творение Владимира Иосифовича Рдултовского, который в 1915 году изобрел довольно простую систему.

Преподаватель повернул образец боком, и я постарался удержать эту картинку перед глазами. Короткий корпус с зарядом, длинный тонкий хвост. На мину похоже куда больше, чем на привычную ручную гранату. Тонкий хвостовик, похожий на шомпол, тут заодно служил стабилизатором, помогая снаряду сохранять положение в полете.

Следом вспомнилось, как преподаватель рассказывал о применении таких штук главным образом в окопной войне. Далеко они не били, с настоящей артиллерией и сравнивать нечего. Зато граната летела навесом и могла свалиться за укрытие, куда из винтовки не выстрелишь. Сидит неприятель, головы не кажет, а ему сверху подарок. Бабац! Выходил эдакий почти ручной миномет.

Я открыл глаза и взял карандаш. Пока свежи воспоминания, следовало перенести на бумагу хотя бы общий вид.

Провел контур корпуса, обозначил хвост и остановился. На рисунке выходило что-то не то. В памяти образец выглядел иначе, но стоило отвести взгляд от листа и попытаться разглядеть его получше, как подробности расплывались.

Я прикрыл глаза ладонью, заслонив свет керосинки. Доска, стол, рука преподавателя. Вот теперь чуть яснее.

Поправил очертания и отодвинул лист. Сходство появилось. Только до настоящего чертежа моему художеству было еще далеко. И с размерами, скорее всего, придется определяться опытным путем.

Я потер переносицу и снова склонился над бумагой. Вери лежал рядом на тряпице, поблескивая в свете лампы. Похоже, в этой затее он мне особо и не пригодится. Денег, потраченных на него, жалко, конечно. Но и ракетница, думаю, еще свою службу сослужит.

Глянул за окно, ночь уже. Завтра охота, а обернуться нужно быстро. Отпустили-то только на один день. Я сложил свои наработки в сундук и отправился спать.

Утром во дворе появились Илька с заспанным Семеном. Собрались быстро и выдвинулись. На разговоры не тянуло. Ехали молча по зимнику, поглядывая на кусты, и скоро свернули в тайгу. Направлялись мы к тому самому зимовью, которое срубили еще летом, когда заготавливали корье.

Зимой сюда уже наведывались станичники, теперь и мы решили зимовьем воспользоваться. Местами приходилось спешиваться и вести лошадей в поводу.

Крыша под снегом немного просела. Дверь и вовсе пришлось откапывать.

В небольшой избушке было двое нар, печка и неказистый столик.

— Целая, кажись. Надо пробовать. — Илька первым делом проверил печь и трубу.

— Давай, вон даже сухих дров немного есть. — Рыжий показал в угол, где лежали поленья.

Пока Илька занимался растопкой, мы с Семеном поставили лошадей под навес из лапника и обиходили их.

В избушке быстро потеплело. Мы выпили по кружке чая и собрались выходить.

Через полчаса в тайге стало ясно: охотники из нас с Семеном по сравнению с Илькой такие себе. Учиться еще и учиться!

Казалось, побратим чувствует лес, даже общается с ним как-то. Он замечал следы зверя там, где мы с Семой проходили мимо. Двигался так, будто сам был зверем, а не человеком.

Возле поваленного ствола он присел и стал разглядывать снег.

— Что там?

— Соболь проходил.

Следы уходили меж корней. Через двадцать шагов Рыжий замер и поднял ладонь:

— Тихо, там, кажись.

Я всмотрелся, но увидел только обычную черную корягу, торчащую из сугроба.

— Где?

— Вон соболь под елью.

— Это просто корень, Семен, — улыбнулся Илька и махнул рукой.

Рыжий что-то пробухтел под нос, и мы двинули дальше. Минут через десять я сам заметил что-то темное возле пня и тихонько тронул Ильку за плечо, показав пальцем.

— Да вы никак сегодня на пни с Рыжим сговорились охотиться? Хороши пластуны, нечего сказать! Тайгу чувствовать надо, учиться этому.

— Так учи, братка, кто же против? — вздохнул я.

К полудню нашли несколько свежих следов. Илька показал места, где зверь проходил между валежником, пояснил, что иногда важнее не увидеть соболя, а понять его привычку: куда он уходит, где возвращается, где кормится. Выходила тут прямо целая наука.

Самым муторным оказалось ожидание.

Мы устроились на краю небольшой прогалины. Солнце уже грело по-весеннему. С веток время от времени падали тяжелые комья снега, возле темных стволов появились первые проталины.

Это уже последний настоящий снег. Еще седмица-другая, и потекут первые ручьи. Тогда какое-то время в тайгу будет лучше не соваться.