– Чего именно не хотели? И что получилось?

– Всего этого… – тихо проговорила я. – Адер сказал, что будет подсказывать на уроке… Я волновалась, потому что вообще ничего о занятиях не помню. А потом… Простите, это так неловко… потом мысли закрутились в голове… как будто Адер самый добрый человек на свете, что он защитит меня…

– От кого?

– От преподавателя. От остальных… Знаете, все так смотрят… словно я урод. Это трудно. Да я и правда, наверное… – быть студентом без магии среди магов… А потом Адер… распустил руки… Я была как муха в паутине, ничего не могла и не понимала. Пока не вмешался Хаббат…

Я запнулась, залилась краской.

Линден знал наверняка, что так будет, потому и приставил Гельвасия. Ужасно захотелось, чтобы Линден вернулся скорее. Или нет, лучше б не возвращался, ведь мне до жжения в животе было стыдно: другой трогал меня… там… Я впилась пальцами в обтянутый кожей шнурок в окантовке кресла, хотя хотелось провалиться под землю и ни о чем не говорить.

– Хаббат Гот молодец, правильный поступок. С Адером Мартенгелом разберемся. Без самосуда, как положено. Я отправил его в карцер. Что касается вашего уровня магии, он восстановится до прежнего. Это дело времени. – Тон у Растена был обыденным, словно он говорил не о таких щепетильных вещах, а о том, что если закончились чернила в ручке, можно взять другой стержень.

– Но Адер сказал, что у меня ноль, и из нуля ничего больше не выйдет. А все так смотрят… и говорят об отчислении…

– Не стоит доверять глупцам и негодяям. И торопиться с выводами. Тара, вы чудом выжили. Так что нормально, что ваша аура сейчас тонка и уязвима. Новая кожица на коленке после того, как ее сбили, тоже едва намечена. Никто не ждет, что после кровавой раны в один миг появится плотная здоровая кожа. Так же и с магией. Есть только одно «но»…

– Какое? – тоскливо пробормотала я.

Растен подался вперед и посмотрел на меня пристально.

– Орфы.

– А что с ними?

– Тара, вы в самом деле не поняли, что произошло с орфами?

– Вы о том, как они бросились ловить Адера? Вы же сказали, что это их обязанность.

– Так-то оно так, – сказал Растен. – Но к вам бросились ВСЕ активированные на тот момент орфы, из всех уголков академии. Не находите это странным?

– Все? – Я оторопела.

– До единого.

– Почему?

– Мне тоже интересно, как у вас это получилось. – Растен закатил рукава мантии и скрестил на груди руки. – Вы ведь их позвали.

– Что вы такое говорите? Зачем бы мне это делать?

– Но они рванули к вам, нарушая программу.

– Я правда ничего… – Мне снова захотелось плакать. – Мне просто было ужасно… меня унизили, а я… хотела помощи…

– И не призывали орфов?

– Нет! Я даже не вспомнила о них. У меня не память сейчас, а сплошное решето.

Из моих глаз снова брызнули слезы от растерянности и бессилия: еще и в этом меня обвиняют! Мгновенно один за другим в кабинете начали материализовываться орфы. Гельвасий и еще трое мигом встали возле меня.

Ректор кашлянул и протянул мне платок.

– Тара, прекратите истерику. Я вас ни в чем не обвиняю. Просто хочу понять, что происходит. Это, в конце концов, моя обязанность – помочь вам и не допустить хаоса.

Я всхлипнула и высморкалась в клетчатую ткань.

– Мне просто плохо… – громко вздохнула я.

– Ну-ну, успокойтесь, это пройдет. Лаита! – рявкнул он зычно. – Где чай?!

Дверь тут же открылась. Секретарь прошла мелкими шажками, держа перед собой на подносе чайник и две фарфоровые чашки на блюдцах, поставила на угол стола рядом со мной расписную коробку конфет, похожую на плоский широкий сундучок из тонкой жести. И беззвучно вышла, шаркнув напоследок несуразным тапком.

Растен распахнул коробку. Похожие на трюфели конфеты в ячейках крутанулись, и концы их фантиков в верхней части распустились один за другим, как цветы на ветке апельсинового дерева. Я ахнула, уставившись на цветы из оберток, и перестала плакать. А они были словно живые, заигрывали лепестками из фольги, приглашая себя отведать.

– У всех конфет разные вкусы, но по запаху лепестков вы можете угадать, – сказал Растен. – Подарок от лучшего шоколатье столицы.

Мое внимание переключилось на конфеты, и орфы множиться перестали.

Молча наблюдая за мной, Растен налил мне чаю. Запахло лимонной мятой, внезапно вспомнилась маленькая кухонька, залитая светом, который проникал сквозь естественные «маркизы» над окнами из цветущих лиан; начищенный до блеска латунный чайник и веточки мелиссы, только что сорванные в саду. Родное. Но тоже в тумане.

– Вернемся к орфам. Ситуация не должна выходить из-под контроля, – сказал Растен. – Как вы общаетесь с орфами? Мне важно знать.

– Да я вроде не общаюсь, они сами появляются, с Гельвасием только разговариваю… – Я потерла висок. – Хотя знаете, я слышу постоянно какой-то гул, как трубы издалека. Немного похоже на орган. А еще сквозь меня проходят потоки, я не знаю, что это. Про себя я называю их импульсами. Но я бы не сказала, что мы беседуем с доберманами. Меня что-то касается, и я без слов понимаю, что они имеют в виду. Вот как сейчас с Адером, они просто притащили его мне и спросили, что делать…

– И что вы хотели сделать?

– Ничего. Я не знаю. Мне просто было больно. Хотелось справедливости. Ведь так не должно быть! – Я вскинула на ректора глаза, решилась, наконец.

– Не должно, – кивнул Растен. – Но удивительно то, Тара, что даже без магии – той, что мы все понимаем и можем измерять, вы владеете самым неожиданным даром даже для меня. У вас получается общаться с орфами, они реагируют на вас. Говорите, вы не давали им команд?

– Нет. Разве я могу?

– Получается, что можете. И это еще интереснее. – Растен прошелся по кабинету, заложив руки за спину, затем остановился, разглядывая не меня, а то, что вокруг – наверное, ауру. Затем добавил: – Думаю, дело в плазменной латке. Как я вижу, она активна. Вы изначально ото всех отличались, вы феномен. Возможно, ваши эмоции так сильны, что их улавливает плазма. Хотя это невозможно. – Он, казалось, разговаривал сам с собой. – Орфы – организованная, подчиняющаяся приказам плазма, облеченная в форму собак только для удобства. И до сего момента, Тара, ни один из орфов не понимал эмоции и не различал их. Соответственно, и не реагировал.

– Как же так? – Я уставилась на ректора во все глаза.

– Именно так. Я предполагал, что система плазмы с искусственным симулятором сознания на уровне генератора может обучаться, но не так, как это вышло. Каким-то образом вы повлияли на систему.

– А, может, это был Линден? Когда он жил в плазме?

– Может быть, может быть… – Растен потер заросший щетиной квадратный подбородок с ямочкой посредине. – Что вы почувствовали этой ночью, Тара?

– Ничего. Я спала.

– А вы видели дракона, Тара?

– Где?!

– В Скйардене, когда сражались с демонами?

Я растерянно развела руками.

– Я ничего не помню…

– Жаль. – Растен кивком указал на конфеты. – Угощайтесь, Тара, это вкусно.

– А вы?

– Я не люблю сладкое, хоть мне его всегда и дарят. Приходится отдавать всё Гел-Бассену, чтобы угощал на праздниках студентов.

Я еще раз высморкалась и протянула руку к конфете в красном, которая больше других тянула ко мне лепестки. Она оказалась сочной, как спелый красный апельсин внутри, с самым вкусным на свете шоколадом снаружи. Настоящее блаженство!

Растен незаметным щелчком пальцем избавился от лишних орфов, в кабинете остался один Гельвасий. От чая и сладостей, и правда, стало спокойнее. Я подозвала Гельвасия и погладила по прохладной голове. У плазменного добермана одно ухо обмякло, как у дворового пса, другое осталось торчать. Вид у орфа сделался милый и глуповатый.

Растен с удивлением уставился на нас и проговорил:

– Вот и не верь в эффект наблюдателя.

– Какой эффект? – Я подняла на него глаза.

– Недавно мир научной магии раскололся. Есть ученые, которые заявляют, что простое наблюдение за объектом изменяет его.