– Как чертова баба! – вырвалось у Сликмера.

Но утром всё будет в порядке. Да, утром его расшатанные нервы снова окрепнут.

Он вздрогнул, резко возвращаясь от своих мыслей к реальности. В хижине – а состояла она всего из одной комнаты – становилось темно. В очаге тлели лишь два уголька – они уставились на него, как пара зловещих глаз. Пламя керосиновой лампы угасало, стеклянный колпак уже начал чернеть от копоти. Ночь вступала в свои права.

Сликмер громко вскрикнул, а затем злобно выругался, услышав страх в собственном голосе.

Он зажёг фонарь и вынес погасшую лампу, чей фитиль отвратительно чадил, на заднее крыльцо.

Воздух был абсолютно неподвижен, хотя Сликмер этого даже не заметил. Но он отметил тяжелую, гнетущую тишину, нависшую над этим местом. Её нарушал лишь тихий, печальный плеск реки. Сквозь прорехи в облачной пелене виднелись островки чистого неба – синие, усыпанные звездной пылью. Так что тьма, хоть и была густой, не была кромешной. Но Сликмер шарахнулся от нее, как от тьмы преисподней.

– Спокойно, старина! – сказал Сликмер. – Не пугайся всякой чертовщины, понял?

Из ящика, прибитого к бревенчатой стене, он достал кувшин вместимостью около двух галлонов.

– Чёрт! – сказал Сликмер, встряхнув кувшин. – почти пустой!

Однако керосина хватило, чтобы наполнить лампу почти до краёв, и Сликмер с облегчением вздохнул. По крайней мере, свет у него будет! Он бросил взгляд через плечо, потом схватил лампу и чуть ли не бегом поспешил обратно в хижину.

Он забыл вернуть кувшин на место, в ящик, и даже не заткнул его пробкой.

Поправив фитиль и зажегши лампу, он снова разжёг огонь в очаге. Свет! Вот что ему было нужно – свет, чтобы успокоить нервы. В хижине было достаточно дров, чтобы поддерживать огонь до рассвета. И это радовало: не придётся идти в дровяной сарай.

В десять часов он лег спать. Огонь в очаге и лампа горели ярко и ровно. Окна были плотно завешены тяжелой одеждой.

– Чтобы эти проклятые туристы, – пробормотал Сликмер, – не вздумали любопытничать.

Эх, заснуть бы! Утром он проснется совсем другим человеком. Но минута тянулась за минутой, прошел час, а сон всё не приходил. Это всё кофе. Ну да, конечно, дело в нем. Именно кофе не давал ему уснуть.

Как же тихо вокруг! Ни дуновения ветерка. Если бы только так всё и оставалось – по крайней мере, до тех пор, пока он не уснет.

Он взглянул на часы и застонал. Половина двенадцатого. Теперь луна должна была подняться над горами, и в лунном свете по земле должны были протянуться длинные тени. Накануне они с Биллсом видели, как она взошла вскоре после десяти, так что сейчас она наверняка уже светит – если только облака не скрыли её.

«Знать бы наверняка! Но я трус, размяк как старая баба, боюсь даже встать и выглянуть. Слава богу, хоть ветра нет!»

Что это? Сликмер снова застонал. Всё-таки поднялся ветер.

Он лежал в своей тёплой постели и дрожал так, словно одеяло было ледяным.

Он прислушивался, обливаясь холодным потом от страха. Прошло десять минут, и на пепельно-сером лице Сликмера появилась кривая ухмылка. Каким же надо быть дураком, – пытаться услышать голос Биллса только потому, что подул ветер! Каким же надо быть дураком, что вообще думал об угрозах Биллса! Ах, хитрец Биллс! Только вот вся его жутковатая бравада так его и не спасла.

В следующее мгновение Сликмер оцепенел и зажал рот рукой, пытаясь заглушить вырвавшийся крик. Тихий всхлип, похожий на стон, смешался с завываниями ветра, а затем внезапно стих.

Глаза Сликмера дико вращались на мертвенно-бледном, как у покойника, лице. Он так сильно прижал ладонь ко рту, что на губах выступила кровь.

Прошло довольно много времени, прежде чем снова послышались стоны и всхлипывания. На этот раз ошибки быть не могло: это был Биллс, и он стоял тут, у самой двери. А этот скребущий звук… это Биллс пытался проникнуть внутрь!

О, если бы ветер подул сильнее – пусть налетит хоть настоящий ураган, что угодно, лишь бы заглушить голос Биллса! Ветер действительно усилился, но Биллс стал кричать еще громче и еще сильнее скрестись в дверь, пытаясь попасть внутрь.

Сколько Сликмер пролежал так, дрожа и прислушиваясь, пока эти стоны и всхлипывания то нарастали, то замирали, чтобы зазвучать с новой силой, – он и сам не знал. Страх приковал его к постели, но ещё больший страх заставил его подняться. Он подошёл к лампе, дрожа с головы до ног, и прибавил пламя так, что лампа принялась коптить и дымить, и ему пришлось снова убавить огонь. Он подбросил дров в очаг и начал лихорадочно одеваться. Здесь оставаться было нельзя. Биллс сведёт его с ума – да ведь он в любой момент может проникнуть внутрь!

Но, одевшись и приготовившись уйти, Сликмер застонал, обмяк и, дрожа всем телом, опустился на стул. Как он мог покинуть хижину, когда Биллс был там, снаружи?

Но как он мог остаться? Если он останется, то к утру сойдет с ума. К тому же Биллс может ворваться в любой момент.

Наверное, если попросить Биллса уйти… Да, это была его единственная надежда. Но нет! Почему же он не додумался до этого раньше? Это и правда его единственная надежда. Пока Биллс пытался проникнуть в хижину через заднюю дверь, он, Сликмер, мог незаметно выбраться через переднюю и добраться до лагеря охотников. Ещё недавно он проклинал их присутствие, а теперь был так рад, что они оказались здесь! Ведь Биллс наверняка не пойдет за ним в их лагерь.

Он начал открывать дверь – осторожно, очень осторожно! Малейший звук мог выдать его. Сквозь щель пробивался свет, но Биллс, стоявший у задней двери, не мог этого видеть. Через пятнадцать минут Сликмер смог приоткрыть дверь на шесть дюймов. Через двадцать щель была уже почти достаточно широкой, чтобы он мог протиснуться наружу.

Луна освещала горы холодным, зловещим светом, отбрасывая длинные тени на поляну. Они тянулись почти до самой двери хижины.

Так! Ещё дюйм – и он сможет выскользнуть наружу.

Однако внезапно раздавшийся звук заставил Сликмера резко обернуться – и случилось это в то самое мгновение, когда луна скрылась во тьме. Это было всего лишь полено осевшее в очаге, но Сликмер от неожиданности выпустил дверь. Ветер с силой распахнул ее, и ржавые петли издали резкий скрежет, перешедший в пронзительный визг.

За этим последовал душераздирающий крик – крик полный смертной муки и ужаса. Затем наступила тишина. Смолк даже голос Биллса.

Этот крик достиг ушей Руфуса. Он приподнялся на жестком ложе и прислушался. Однако больше не было слышно ничего, кроме тихого ропота ветра в кронах да голоса реки, вечно несущей свои воды к морю.

«Интересно…» – подумал Руфус.

Поразмыслив немного, он поднялся и подбросил в костер свежих дров. Но мысли всё не оставляли его.

Дул холодный ветер, налетавший резкими внезапными порывами. Облака быстро плыли на юг. В одном из просветов между ними молодой охотник увидел прекрасные Плеяды, мерцающие в чистом небе; затем внезапно лес озарился ярким бледным светом, и, обернувшись, Руфус увидел там, за черными качающимися деревьями, почти достигшую полнолуния луну, сиявшую болезненно-бледным светом.

Он едва успел обернуться, как звук раздался снова. И теперь уже не могло быть никаких сомнений: это был крик.

Руфус быстро развернулся, вошел в палатку, схватил винтовку и потряс за плечо одного из спящих.

– Чё случилось? Чё такое?

– Не знаю, Том. Что-то странное творится. Только остальных не буди.

Руфус снова вышел наружу и замер, устремив взгляд в сторону хижины Сликмера.

«Странная птица, этот горец, – подумал Руфус. – Подозрительный до чёртиков, если вдуматься! Кровь на кирке… Я совсем было о ней забыл, но…»

Вот! Что это на мгновение показалось в лунном свете? Вслед за этим раздался дикий, бессвязный крик, полный невыразимого ужаса; а мгновение спустя – как раз в тот момент, когда Том высунул из палатки свое бледное лицо – из чащи выскочил человек, наполовину выбежал, наполовину вывалился на небольшую поляну и рухнул у костра дрожащей, трясущейся грудой.