— Он сам тебе об этом сказал?

— Нет, он обменял эту папку на то, что мы не станем настаивать на выдаче Зински немецким властям. Вольф оставил за собой право самостоятельно разделаться с мерзавцем.

Июнь 1973 года. Бонн. Французский ресторан в дипломатическом пригороде

Картины изувеченной Барб Шнайдер все еще стояли перед глазами Стрельца. К счастью, солнечный полдень несколько скрасил его состояние. Советник сидел за угловым столиком модного в Бад-Годесберге французского ресторана и лениво помешивал ложечкой остывающий после изысканного ланча черный кофе.

Напротив него расположился Олаф Норманн, доверенное лицо и правая рука Эгона Бара. Норманн, безупречно одетый молодой человек с цепким взглядом успешного правительственного чиновника новой волны, выглядел измученным. Борьба за ратификацию Основополагающего договора выжала из аппарата министра по особым поручениям все соки. Олаф отодвинул опустошенную тарелку и устало потер виски.

— Рад был пообедать с вами, советник, — чиновник сделал глоток минеральной воды. — Но, признаться, ваш звонок застал меня врасплох. У министра сегодня вечером тяжелейший чай с господином Истоминым. Нам сейчас, как вы понимаете, нелегко.

— Олаф, я уверен, вы справитесь, — ответил Стрелец.

Он, в отличие от окружающих, знал наверняка: Закон о ратификации Основополагающего договора не только будет одобрен Конституционным судом, но и обогатится целым рядом совершенно однозначных толкований, которые впоследствии сыграют ключевую роль в объединении Германии. В своем единогласно принятом решении суд охарактеризует Договор как особое соглашение: международно-правовое по форме, но фактически регулирующее исключительно внутригерманские отношения.

Суд обяжет все конституционные органы власти Федеративной Республики содействовать восстановлению немецкого единства, укажет, что признание ГДР с точки зрения международного права для Федеративной Республики исключено. Внутригерманская граница является лишь государственно-правовой границей — аналогично границам между землями внутри самой ФРГ. Кроме того, граждане ГДР смогут и впредь претендовать на гражданство Федеративной Республики.

Вердикт полностью устроит и кабинет Брандта, и оппозицию, несмотря на то, что последней не удастся добиться удовлетворения иска. Спустя совсем немного времени Йозеф Штраус заявит, что данное решение стало «переломным моментом в немецкой послевоенной истории и в политике воссоединения Германии». Но прямо сказать об этом собеседнику Стрелец не мог. Впрочем, до вынесения решения оставалось совсем немного.

— Я знаю, Олаф, что кабинет канцлера сейчас переживает горячие деньки. Именно поэтому мы и встретились за ланчем. Не хотел бы усложнять вашу и без того непростую повестку дня, но дело есть дело, — Стрелец подвинул к собеседнику плотный рыжий конверт без опознавательных знаков. — Хочу сэкономить время вашему шефу перед вечерним разговором с послом Истоминым. Чтобы их беседа сразу вошла в конструктивное русло.

Чиновник нахмурился, шестое чувство подсказывало ему, что в конверте находится проблема. Он не спешил прикасаться к нему:

— И что там? Новые требования Москвы по Западному Берлину?

— Там подарок, Олаф. Подарок, который Лэнгли преподнес и нам, и вам, — Стрелец подтолкнул конверт еще ближе к немецкому коллеге. — Не бойтесь, там нет ни сибирской язвы, ни чумы.

Норманн посмотрел на советника с недоумением, он не сразу сообразил, что тот шутит.

— Вы ведь в курсе по поводу неприятного инцидента у ворот американского посольства? — Стрелец не стал ждать, пока немец ответит. — Насколько нам известно, немецкая контрразведка заинтересована в установлении личности провокатора. А ваши американские друзья не торопятся делиться этой информацией. Мы в посольстве посовещались и решили восполнить этот пробел.

— Нам докладывали о каком-то дебоше у дипмиссии США, — Норманн осторожно взял конверт, распечатал его прямо на обеденном столе и достал снимки, сделанные лейтенантом Черновым. — Но при чем здесь американцы? Мало ли сумасшедших бегает по Бонну в тридцатиградусную жару?

— Этот сумасшедший имеет имя, — советник заговорил тише, при этом четко артикулируя каждое слово. — Его зовут Зински. Джек Зински. Официально он уволен из Госдепартамента США еще три года назад. На самом деле — действующий агент ЦРУ, костолом со специфическим профилем.

Норманн растерянно хлопал длинными ресницами. Он не знал, как правильно реагировать на слова русского.

— В списках дипломатов посольства в Бонне его, разумеется, нет, — продолжал Стрелец. — И дипломатического иммунитета на территории ФРГ, Олаф, у него тоже нет.

Помощник министра по особым поручениям всматривался в снимок, на котором Зински с перекошенным лицом орал, указывая пальцем на серый «Опель».

— Я полагаю, у Bfh тоже имеются фотографии мерзавца, который преследовал мою семью.

— Константин, я передам эти материалы в соответствующие службы, — неуверенно ответил немец.

— Ну, это я и сам могу сделать, коллега, — Стрелец наклонился навстречу собеседнику. — Взгляните на остальные документы!

Олаф Норманн вытащил досье, собранное парнями Вольфа. Когда помощник министра дошел до фотографии, на которой было запечатлено растерзанное тело Барб, ему стало плохо. Лицо Норманна в один миг посерело, а на висках выступили капли холодного пота. Советник не стал успокаивать своего визави. Вместо этого он произнес:

— Эту девочку звали Барбара, простите, Барб Шнайдер. Она была немкой. Ей было двадцать лет. То, что вы видите на снимке, сделал с ней Джек Зински. Теперь вы понимаете, что немецким властям, так же как и советскому посольству, есть о чем беспокоиться…

— Откуда у вас это?

— От друга. Он тоже, кстати, немец, — невозмутимо ответил Стрелец.

Июнь 1973 года. Бонн. Конспиративная квартира Эгона Бара

Эгон Бар был вне себя. Не оттого, что через Олафа Норманна ему передал советник Басов. Он был в бешенстве оттого, что на своей собственной земле вынужден ехать на конспиративную квартиру на окраине Бонна, чтобы встретиться с советским послом Истоминым. Не приведи Господь, чтобы у кого-то вдруг появился повод заподозрить Германию в сепаратных переговорах с русскими!

Бар делал все, что было в его силах, для того чтобы восстановить суверенитет своей страны, но до этого еще было очень и очень далеко. С Алексеем Истоминым с самого начала его командировки в Бонн министра по особым поручениям связывали теплые отношения. Они вместе работали и над Московским договором, и над четырехсторонним соглашением, и над Основополагающим. За эти годы мужчины научились понимать друг друга с полуслова. Сегодня их ждал непростой разговор.

Истомин опаздывал.

Бар раздраженно расхаживал по скромно обставленной гостиной чужой квартиры, то и дело поглядывая на старинные напольные часы. Знойный боннский вечер проникал сквозь приоткрытые жалюзи, принося неприятные запахи раскаленного за день асфальта и пыли. Конверт с материалами на Джека Зински, переданный Басовым через Олафа Норманна, лежал на кофейном столике.

Министр остановился у стола, налил себе минеральной воды и залпом выпил. В этот момент за дверью в прихожей раздался условный стук, а вслед за ним появился гость. Истомин выглядел собранным и деловым.

— Прости за опоздание, Эгон, — Алексей Федорович устало посмотрел на немецкого коллегу и протянул руку для приветствия. — Боннские пробки — это полбеды. Пришлось задержаться на узле связи.

— Главное, что ты здесь, Алексей, — Бар пожал руку другу. — Присаживайся. Большой привет тебе от Вилли. Он… Мы все очень сожалеем…

Истомин бросил легкий летний пиджак на стул и с удовольствием опустился в глубокое кресло.

— Спасибо, что подошли к решению неприятного вопроса… элегантно, — добавил Бар.

— Инцидент с семьей заместителя министра случился на немецкой земле, — произнес Истомин. — Вам и решать, что делать с этим «призраком». Мы со своей стороны выяснили личность американского агента и передали твоему помощнику досье. Делайте, что хотите, но выцарапать его из посольства будет очень непросто. Да мы и не уверены, что он еще там.