— Отчего же не понимают, — спокойно ответил Бар. — Отлично понимают. Но как ты думаешь, Вилли, когда еще появится такой выдающийся повод покрасоваться перед избирателем ради набора политических очков?

Эгон Бар устало потер переносицу. Он, в отличие от эмоционального канцлера, всегда оставался прагматиком. Кому, как не ему, архитектору новой восточной политики, было знать, на какое количество компромиссов пришлось пойти, чтобы Москва и Восточный Берлин вообще сели за стол переговоров. Консерваторы из ХДС/ХСС сейчас били по самым больным местам: по отсутствию четкого пункта о едином немецком гражданстве, по двусмысленности права на самоопределение и, главное, по уязвимому статусу Западного Берлина. Оппозиция вполне ожидаемо разыгрывала патриотическую карту.

Бар подумал о том, что иск баварского правительства, несмотря на кажущуюся антиправительственную направленность, на самом деле может иметь огромное значение для будущего Германии. Конституционный суд способен однозначно разъяснить компромиссные пункты Основополагающего договора, придав им необходимый смысл и превратив в руководство к действию. Но говорить об этом вслух не стал. Иногда Бар был суеверен.

— Консерваторы будут топтать этот договор до самых выборов, Вилли, — тихо заметил Бар, открывая папку с бумагами. — Ты ведь понимаешь, это борьба за власть. Сетовать по поводу беспринципности оппонентов — занятие для школьников и пенсионеров. Сейчас самое главное — чтобы Закон о ратификации устоял в Конституционном суде.

— Эгон, если ХДС/ХСС продолжит раскачивать лодку и кричать, что мы предали национальные интересы, судейские могут дрогнуть. Им нужна стабильность, а не предчувствие гражданской войны.

— Не могут. Ты горячишься, недооцениваешь наших лучших юристов. А в этом случае они прежде всего являются немцами и гражданами, — уверенно ответил Бар. — При всем накале страстей иск баварцев ведь никто не поддержал прямым действием. Да, воздух в Бундестаге погоняли, и все… По сути им нечего сказать. Одни только эмоции. Для домохозяйки фрау Мюллер это, может, и сойдет, но для суда… Посмотришь, мы выйдем из этого процесса сильнее! Намного сильнее!

Брандт подошел к окну, всматриваясь в залитый солнцем парк, и тяжело вздохнул:

— Конституция обязывает все органы власти стремиться к единству Германии! Баварцы настаивают, что, признав суверенитет ГДР, мы нарушили эту конституционную заповедь.

— Конституция обязывает нас стремиться к единству, но она не предписывает делать это исключительно путем изоляции Восточного Берлина, — Бар коварно усмехнулся. — Штраус требует невозможного — сохранять статус-кво времен холодной войны и делать вид, что ГДР не существует. Это ушедшая реальность. Мы признаем новую действительность ради блага конкретных немецких семей. И пусть граждане разделенной Германии в будущем сами решают, как им жить дальше. На руках у них будет документ, от которого можно оттолкнуться. Прости, но ты, Вилли, сам до конца не понимаешь, что тебе удалось сделать.

Канцлер обернулся. На его лице появилось выражение, которого так ждал Бар, — выражение непреклонной уверенности и воли к победе.

— Вот и отлично, — довольным голосом произнес министр. — У нас есть еще один срочный вопрос. Сегодня вечером я встречаюсь с послом Истоминым.

— Вот как, — настроение канцлера снова начало портиться. — Все-таки не удалось спустить на тормозах…

— Ты же понимаешь, пройти мимо такого подарка, какой американцы — я уж не знаю по какой причине — преподнесли русским, невозможно. А после того, как советник Басов обратился в криминальную полицию, сделать вид, что ничего не было, у нас не получится.

— Ну да, разумеется, — глава кабинета пристально посмотрел на Бара. — Разговор в конце концов пойдет о «третьей корзине», насколько я понимаю?

— В остальном у нас все гладко, — ответил министр. — Если не считать инцидента с семьей Кацолапова.

— И как мы станем выкручиваться из этой ситуации? — Брандт с силой потушил сигарету. — Американцы нас задушат. Да и избиратели чувствительно относятся к правам человека.

— А мы не станем, — загадочно произнес Бар.

— То есть? — Брандт замер посреди кабинета.

— Мы предложим им компромисс.

— Какой именно?

— Процедурный, — хитро усмехнулся архитектор новой восточной политики и с удовольствием откинулся на спинку стула.

— И ты полагаешь, их это устроит?

— Если и французы пойдут по такому пути, то — да. Несомненно. Кроме того, других вариантов просто нет. И в Кремле, я уверен, это отлично понимают.

Брандт автоматически вытащил из пачки новую сигарету, но прикуривать не стал, лишь вертел ее в пальцах, обдумывая слова министра. Идея процедурного маневра в рамках Хельсинкского процесса, где «третья корзина» о гуманитарном сотрудничестве и правах человека оставалась главным камнем преткновения между Востоком и Западом, была изящной. Американцы давили на Бонн, требуя жесткой позиции, но если разбить обсуждение на технические этапы в порядке строгой очередности и заручиться поддержкой Парижа, Вашингтону придется умыться и вести себя так, как будто ничего не произошло.

— Французы… Помпиду сейчас сам ищет противовес американскому диктату в Европе, — задумчиво произнес канцлер, и морщины на лбу разгладились. — Если Париж согласится на формальный принцип, Никсону действительно будет трудно обвинить нас в сепаратных сделках с Москвой. Но что конкретно ты скажешь Истомину? Русские не любят уловок, когда речь заходит об их внутренних делах.

— Я скажу ему, что мы против того, чтобы ставить в зависимость от «третьей корзины» судьбу Общеевропейской конференции. Что мы готовы зафиксировать гуманитарные принципы в формулировках, которые не будут выглядеть как прямое вмешательство в суверенитет СССР, — Бар заговорщически усмехнулся.

Июнь 1973 года. Бонн. Советское посольство. Кабинет резидента Кузнецова

Полковник Кузнецов праздновал удачу. Благодаря подсказке советника Басова и помощи генерала Вольфа ему удалось в кратчайшие сроки идентифицировать личность преследователя семьи замминистра Кацолапова. Им оказался агент ЦРУ Джек Зински. На столе у резидента лежала папочка с вожделенным досье, которое ему любезно предоставил директор Штази. Круг замкнулся.

— Ну что, Костя, твой выход! — довольный Кацолапов похлопал друга по плечу. — Хотел бы я видеть лицо Норманна, когда ты предъявишь ему эти бумаженции!

— Да ладно, тебе, Игорь… Думаешь, они сами еще не в курсе, кто пугал мою жену и тещу? Олин ведь говорил, что контрразведка тоже пасла посольство США, — резонно заметил советник.

— Ну, знаешь, пасти они его пасли. А вот то, что смогли раскопать досье на мерзавца, совсем не факт, — уверенно заявил Кузнецов.

— Почему ты так думаешь?

— Американцы им ничего не дадут, к гадалке не ходи, слишком кровавый след тянется за этим мастером заплечных дел. Кстати, как думаешь, Зински это его настоящая фамилия?

Стрелец не имел однозначного ответа на этот вопрос. Как человек из будущего, он был совершенно уверен, что в историю, этот цээрушник войдет под именем Джек Зински. А как его назвали при рождении, скорее всего, общественность так и не узнает. Он помнил, что никаких сведений о семье американца в будущем ему не попадалось.

— Если честно, не знаю, может, и настоящая, а может — полевой псевдоним, — Стрелец рассматривал фотографии Барб Шнайдер.

Молодая красивая девушка с первого взгляда производила впечатление. Тонкие черты лица, огромные бескомпромиссные глаза, темно-русые волосы, забранные в конский хвост. Она была невероятно красива, притягательна, и перед ней была вся жизнь. «А вот то, что от нее осталось», — советник не мог без боли видеть снимок измученного зверскими пытками тела.

— Игорь, откуда у Вольфа этот кадр?

— Не знаю, — просто ответил резидент. — А спрашивать нет смысла. Больше, чем считает нужным, генерал все равно не скажет. Но могу тебя заверить, у Миши к подонку личный счет.