Однажды вечером, когда она накладывала свежую мазь на глубокую трещину на его плече (она плохо пахла, как гниющая плоть), он не выдержал. Его рука, некогда сильная, а теперь тонкая и проступающая венами, схватила ее за запястье. Не больно. Слабо. Но с отчаянной решимостью.

– Хватит, – прошептал он, его голос был хриплым, как шелест сухих листьев. – Оставь меня, Индирра. Уйди. Пока… пока еще можешь. Пока я не стал… обузой. Пока ты не возненавидела меня за эту… немощь.

Она посмотрела на его руку, держащую ее за пылающий знак. На его потухшие глаза. На его страдающее тело. И ее решение созрело. Окончательно. Безумно. Необходимо.

– Нет, – сказала она тихо, но так, что он вздрогнул. – Я не уйду. Но я не могу смотреть, как ты угасаешь. Как боль пожирает тебя изнутри.

Она высвободила запястье и положила свою ладонь ему на грудь, поверх старого шрама-пламени. Знак на ее руке вспыхнул ярче.

– Ты кормил Огонь болью других. Болью любви. Возьми мою. Возьми мою боль. Мою жизнь. Если это вернет тебе силу… я отдаю.

Его глаза расширились. Не от жадности. От ужаса. Он попытался оттолкнуть ее руку, но сил не хватило.

– Ты… с ума сошла? – он закашлялся, долго, мучительно. – После всего, что ты прочитала? После того, что видела? Я не… не стану тем, кого ты возненавидишь! Я не превращу тебя в пепел! Не стану тюремщиком твоей боли ради своей… жалкой искры!

– Это не жалкая искра! – вскрикнула она, и в ее голосе впервые зазвучала ярость. Ярость против его смирения, против его готовности сгнить в ничтожестве. – Это ты! Твой огонь! Твоя сила! Твоя суть! И я не предлагаю тебе стать тюремщиком! Я предлагаю… танец. Последний танец. Где моя боль станет твоим пламенем. Где твоя агония… станет нашим экстазом. Где мы сольемся не в пепел… а в нечто новое. Или умрем, пытаясь.

Он смотрел на нее, пораженный. На ее пылающий знак. На ее глаза, полные не страха, а безумной решимости и… любви. Той самой любви, что была смертельным ядом для его проклятия. Но теперь… теперь она предлагала ее не как жертву, а как партнерство. Как трансформацию.

– Ты… безумна, – прошептал он, но в его потухших глазах мелькнул крошечный огонек. Не силы. Интереса. Вызова. Признания ее дерзости. – Последний танец? На краю могилы? Или на краю возрождения?

– На краю всего, – ответила она, вставая. Она протянула ему руку. Не для поддержки. Для приглашения. – Танцуй со мной, Игнис. Как тогда на углях. Как тогда в зеркалах. Только теперь… пусть огонь будет внутри. Пусть боль… станет мостом.

Он колебался мгновение. Потом его худая, покрытая шрамами рука медленно поднялась и вложилась в ее. Его пальцы были горячими от лихорадки. Но прикосновение было твердым. Решительным.

Они стояли посреди зеркального фургона. Не было музыки. Только их прерывистое дыхание и тиканье часов, отсчитывающих последние секунды чего-то старого.

Индирра сделала первый шаг. Медленный, нерешительный. Он последовал за ней. Его движения были скованными, болезненными. Каждый шаг давался с усилием. Но он шел.

Она притянула его ближе. Их тела соприкоснулись. Его кожа под тонкой рубашкой была горячей, шершавой от шрамов и трещин. Ее платье было тонким, льняным. Знак на ее запястье, прижатый к его спине, пылал. И тогда началось.

Слабая, неконтролируемая искорка вырвалась из его ладони, лежащей на ее талии. Она впилась ей в кожу чуть ниже ребер. Острая, жгучая боль всколыхнулась. Индирра вскрикнула.

Но прежде чем крик смолк, боль… превратилась. Она не утихла. Она расплылась горячей, тяжелой волной по ее животу, опустилась вниз, к промежности, заставив ее содрогнуться от неожиданного, пронзительного наслаждения. Как будто ожог открыл шлюзы для потока чистого экстаза.

– Ох… – вырвалось у нее, и она прижалась к нему сильнее, не отстраняясь, в поисках… большего.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Игнис вздрогнул. Он почувствовал? Через прикосновение? Через их связь? Его глаза, тусклые, расширились.

Он сделал еще шаг, поворачивая ее. Его нога запнулась, он чуть не упал, инстинктивно схватив ее за плечо. Из его пальцев брызнули крошечные, черные искры-слезы. Они обожгли ее кожу на плече и шее. Боль была острой, как укусы ос. Но мгновенно, как и в первый раз, она растворилась в волне сладкого, томного жара, разлившегося по груди, заставившего соски налиться и болезненно обостриться под тканью платья.

Она застонала, запрокинув голову.

– Чувствуешь? – прошептал он, его голос был хриплым, но в нем появился новый оттенок – изумление, смешанное с пробуждающейся жаждой. – Твоя боль… она… оживляет?

Он не ждал ответа. Он наклонился, его губы нашли место на ее шее, где черные искры оставили маленькие, тлеющие точки. Он не поцеловал. Он прикоснулся языком. Горячим, шершавым.

Боль от ожога смешалась с влажным жаром его прикосновения и снова трансформировалась. На этот раз в электрический разряд, побежавший по позвоночнику прямо вниз, к уже влажной, пульсирующей точке между ног.

Она вскрикнула, впиваясь пальцами в его спину, чувствуя под ними бугры шрамов и липкую влагу воспаленных трещин.

Их танец перестал быть хаотичным. Он стал ритуалом. Каждое движение, каждое прикосновение порождало искру его угасающего, неконтролируемого пламени. Каждая искра обжигала ее кожу – на бедре, на бедре, на внутренней стороне запястья. И каждая боль мгновенно превращалась в волну все более сильного, всепоглощающего экстаза.

Он не управлял огнем. Он отдавался ему. И она отдавалась боли-наслаждению. Они кружились медленно, в такт их тяжелому дыханию, в такт бешеному стуку их сердец.

Зеркала вокруг множили их фигуры – его изможденную, покрытую шрамами, но излучающую новую, странную энергию; ее – гибкую, залитую потом, с пылающим знаком, с крошечными дымящимися точками ожогов на коже, которые были не ранами, а вратами в бездну наслаждения.

Он сорвал с нее платье. Ткань спала легко, обнажая кожу, покрытую пятнами от его искр – красными, чуть обугленными, но странно… сияющими изнутри теплым светом. Каждое пятно было эпицентром бушующего внутри нее пламени желания. Он смотрел на нее не с вожделением хищника. С благоговением алхимика, видящего, как свинец боли превращается в золото экстаза.

Его одежда пала следом. Его тело было картой разрушения – шрамы, трещины, воспаления. Но теперь, в отсветах ее знака и его собственных, редких искр, оно выглядело не жалко. Оно выглядело сакрально. Как жертвенный алтарь. Как поле битвы, где рождается нечто новое.

Он опустил ее на груду подушек перед зеркальной стеной. Не с яростью, как тогда после спасения из клетки. С бесконечной, трепетной нежностью, смешанной с отчаянной потребностью.

Прижался губами к одному из ожогов на ее груди. Больно. Горячо. Затем – волна экстаза, заставившая ее выгнуться и застонать.

Его язык скользнул ниже, к другому ожогу на животе. Снова боль-превращение, волна жара, залившая внутренности. Он исследовал ее тело, как карту сокровищ, каждое место, тронутое его неконтролируемым пламенем, становясь источником нового витка наслаждения.

– Индирра… – прошептал он, его губы были у самого чувствительного ожога – на внутренней стороне бедра, близко к тому месту, где пульсировала вся ее сущность. – Моя… последняя искра…

Он не вошел в нее сразу. Он слился с ней. Его тело покрыло ее, их кожа соприкоснулась по всей поверхности. Его шрамы, его трещины прижались к ее ожогам. И это было не просто прикосновение. Это было замыкание цепи. Знак на ее запястье вспыхнул ослепительно. По его телу пробежали слабые, но золотистые искры – впервые за долгие дни не черные, не дымные. Чистые. Едва заметные, но живые.

Боль от соприкосновения его воспаленных ран с ее чувствительной кожей была острой. Но она тут же растворилась в океане экстаза, который захлестнул их обоих.

Она почувствовала, как его немощное тело напряглось, наполнилось силой, идущей от нее, через точки их ожоговых связей. Он почувствовал, как ее экстаз питает не только ее, но и его, заживляя, согревая ледяные глубины его угасающей сущности.