– Теперь… – прохрипел он, его глаза, теперь снова яркие, золотые, смотрели в ее. – …войди в огонь. Добровольно.

Он вошел в нее. Медленно. Глубоко. Не как завоеватель. Как молящий, входящий в святилище. Каждый сантиметр его продвижения был наполнен не только физическим ощущением, но и энергией.

Его пламя, слабое, но очищенное их связью, встретилось с ее внутренним огнем, разожженным болью-наслаждением. Не для уничтожения. Для слияния.

Они начали двигаться. Медленно. Ритмично. Каждое движение его бедер было молитвой. Каждый ответный толчок ее тела – причастием.

Ожоги на ее коже, там, где он касался ее, где они терлись о подушки, светились теплым светом, питая их соединение. Его шрамы на груди, прижатые к ее груди, пульсировали в такт, не болью, а жизнью.

В зеркалах их отражения сливались в единый силуэт, озаренный изнутри золотистым сиянием – сиянием знака, сиянием ожогов, сиянием их объединенных сущностей.

Наслаждение нарастало не волнами. Оно нарастало пожаром. Рожденное не только в точках эрогенных, но в каждой клетке, в каждой точке их соприкосновения, в каждой трансформированной искре боли.

Индирра чувствовала, как ее внутренний огонь, ее жизнь, ее сущность течет в него через точки их связи, через их соединение. Не умирая. Преобразуясь. Становясь частью его возрождающегося пламени.

Он стонал, не от боли, а от благодарности, от ощущения силы, возвращающейся не через страдание других, а через дар любви.

– Я… не сожгу тебя… – прошептал он, его губы нашли ее губы в жарком, соленом поцелуе. – Я… впитаю… твой свет…

Она не ответила словами. Она ответила телом, выгибаясь навстречу ему, отдаваясь последнему, мощному толчку. Волна экстаза, рожденная не внизу живота, а во всем их существе, во всей цепи их боли-наслаждения, накрыла их с головой.

Она крикнула, не в силах сдержаться, чувствуя, как ее внутренний огонь вырывается наружу, не уничтожая, а наполняя его, заживляя трещины, разгоняя тьму. Он вскрикнул в ответ, не человеческим голосом, а звуком возрождающегося пламени – чистым, мощным, золотистым.

Его тело выгнулось над ней, и он излил в нее не семя, а поток чистого, теплого света, который заполнил ее не болью, а блаженством и странной, вселенской усталостью.

Они рухнули, сплетенные, дыша навзрыд. Знак на ее запястье горел ровно, как никогда раньше. Его шрамы на груди больше не сочились. Они лишь слабо светились изнутри золотистым светом.

Трещины на его коже… они не исчезли. Но они были не черными, а затянутыми тонкой, перламутровой пленкой, как заживающие ожоги.

Он был все еще слаб. Но в его золотых глазах, когда он открыл их и посмотрел на нее, не было угасания. Была тишина. Глубокая, умиротворенная тишина после бури. И немой вопрос: Что мы наделали?

Индирра прижалась к его груди, слушая его сердце – бьющееся ровно, по-человечески медленно. Она не стала пеплом. Он не стал смертным. Они стали… другими.

Их огни слились в последнем танце, где боль стала мостом, а наслаждение – топливом для новой, неизведанной формы существования. Цена была заплачена. Но путь только начинался. Путь, где последняя искра могла разжечь либо новый костер, либо окончательную тьму.

Глава 13 Пламя во тьме и кровь единства

Тишина после их последнего танца была обманчивой. Не покоем, а затишьем перед бурей. Воздух в лагере сгустился, как смола, пропитанная запахом озона и далекой грозы.

Игнис, хоть и возрожденный странным слиянием их огней в танеце, был далек от прежней мощи. Он передвигался медленно, словно сквозь воду, его движения были осторожными, будто тело помнило каждую трещину, каждый шрам. Золотые глаза светились ровным внутренним светом, но без прежней ослепительной ярости.

Сила вернулась не как бушующее пламя, а как тлеющий уголек – живой, но уязвимый. Знак на запястье Индирры пульсировал в такт его шагам, теплым, тревожным эхом.

Они вышли из фургона на вечернюю прохладу. Лагерь был пуст. Цыгане, потрясенные ритуалом Огненной Луны и последующим угасанием, а затем странным преображением Игниса, держались в стороне. Лишь Мавра иногда бросала на них долгие, нечитаемые взгляды.

Индирра шла рядом с Игнисом, ее рука лежала на его предплечье, не столько для поддержки, сколько для связи. Она чувствовала его усталость, его настороженность. Чувствовала, как его новое, хрупкое пламя реагирует на ее близость – теплея, становясь чуть ярче.

– Он придет, – прошептал Игнис внезапно, остановившись у края лагеря, откуда открывался вид на темный лес и клубящиеся на горизонте грозовые тучи. Его голос был тихим, но уверенным. – Марко. Он видел слабость. Он не упустит шанса. Это его последний акт... милосердия.

– Милосердия? – Индирра нахмурилась. – Он пытался сжечь меня заживо! Убить тебя!

– По-своему... он пытался спасти, – Игнис повернулся к ней, его золотые глаза в сумерках казались почти прозрачными. – От меня. От проклятия. Он любил Кинэру... и видел, как она сгорает. Он считает смерть... освобождением. Для меня. Для любого, кто попадется в мою орбиту.

Гром грохнул вдалеке, осветив лес синевато-белой вспышкой. Ветер резко усилился, завывая в щелях фургонов, срывая с деревьев последние листья. Запах грозы смешался с запахом страха.

Он появился из-за огромного дуба на опушке, как будто вызванный громом. Марко. Но не тот утонченный иллюзионист. Его одежда была темной, практичной, как у наемника.

Лицо, освещенное очередной вспышкой молнии, было искажено не ненавистью, а отчаянной решимостью.

В его руке был не посох иллюзий, а кинжал. Не обычный. Тот самый, обсидиановый, с костяной рукоятью, покрытой рунами. Кинжал, которым Игнис резал свою ладонь. Кинжал, способный впитывать боль и, возможно, наносить раны, которые не заживут даже у него.

– Так вот он, новый рассвет? – крикнул Марко, его голос резал вой ветра, полный горечи и ледяной ярости. Он шагнул вперед, кинжал направлен на Игниса. – Ты выглядишь... почти человечным, Игнис. Почти жалким. Это и есть твое освобождение? Твое искупление? Быть тенью былого?

Игнис не отступил. Он выпрямился, отодвинув руку Индирры. Его осанка обрела тень прежней власти. Золотые глаза загорелись ярче.

– Это не твое дело, Марко. Уходи. Пока можешь. Твоя месть бессмысленна.

– Бессмысленна? – Марко засмеялся, и это был страшный, сломанный звук. Он ускорил шаг. – Я видел, как она сгорает, Игнис! Кинэра! Моя Кинэра! Не от огня в очаге! От огня в тебе! От твоей проклятой сущности, что требует любви как дров для своей вечной печи!

Он был уже близко. Его глаза, цвета штормового моря, метали молнии гнева и... неподдельной скорби.

– Я не пришел мстить за нее! Я пришел освободить! Освободить тебя от этого ада! От необходимости пожирать тех, кто тебя любит! От вечного голода и вечной вины!

Он рванулся вперед, кинжал блеснул в свете очередной молнии, устремляясь прямо к сердцу Игниса. Удар был стремительным, точным, смертельным.

Игнис попытался отклониться, но его тело, все еще слабое, отреагировало с опозданием. Он поднял руку, чтобы блокировать, но кинжал был быстрее.

– НЕТ!

Крик вырвался не у Игниса. У Индирры.

Она не думала. Она действовала. Ее тело рванулось вперед по инерции любви, страха и того самого безумного партнерства, что они заключили в своем танце. Она бросилась между ними.

Острая, ледяная боль ворвалась в мир. Глубокая. Пронзительная. Кинжал Марко, предназначенный для сердца Игниса, вошел по самую рукоять ей в бок, чуть ниже ребер. Удар был такой силы, что она отлетела назад, врезаясь в Игниса. Они рухнули на землю вместе – он, оглушенный, она – с торчащим из тела зловещим черным клинком.

– Индирра!

Рев Игниса потряс воздух, заглушив гром. Его руки обхватили ее, пытаясь прижать, остановить невидимую жизнь, утекающую вместе с ало-черной кровью, хлеставшей из раны. Его лицо исказилось первобытным ужасом. Тем же ужасом, что был у него в ритуале, когда он впитал древний огонь.