Тени. Неясные очертания в клубах дыма, поднимающегося от чаши. Женские силуэты. Десятки. Их лица были размыты страданием, но в некоторых она узнавала черты из дневника Игниса. А одна… была яркой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Ярко-рыжие волосы, печальные глаза. Кинэра. Она стояла ближе всех, ее призрачная рука протянута к Индирре. Не в угрозе. В предупреждении. Ее беззвучные губы шевелились:

"Беги... Пока не поздно... Он не сможет... удержать..."

Холод пламени проникал под кожу, сковывал мышцы, леденил душу. Знак на запястье под веревкой бешено пылал, пытаясь противостоять, но древняя магия ритуала подавляла его.

Индирра чувствовала, как что-то вытягивается из нее. Не жизнь. Не душу. Связь. Ту самую нить, что протянулась от знака на ее запястье к шраму на его груди. Ее воспоминания о нем – о сарказме, о ярости, о страсти, о той мимолетной уязвимости – стали тускнеть, замещаясь ледяной пустотой.

Ритуал работал. Огонь забирал ее связь с Игнисом, чтобы передать ее древней силе в чаше. Чтобы сделать ее чистой жертвой.

– Нет! – закричала она уже не от страха, а от отчаяния. От потери его. – Нет!

И тогда случилось.

Он появился не из толпы. Он материализовался из самого воздуха перед алтарем, из клубов едкого дыма.

Игнис.

Но не тот, кого она знала. Он был бос, одет лишь в простые черные штаны. Его медно-огненные волосы казались тусклыми, безжизненными. Лицо – страшно бледным, с впалыми щеками. Но глаза… глаза горели черным огнем. Тем самым, что разрушил клетку. Но теперь в них не было ярости. Была агония.

– ПРЕКРАТИТЕ! – его голос грохнул, как удар грома, заставив содрогнуться землю.

Пламя с посоха Мавры дернулось и потускнело. Толпа отпрянула с криками ужаса.

Игнис не смотрел на них. Он смотрел на Индирру, привязанную к алтарю, на багровое пламя, лижущее ее кожу, оставляя ледяные узоры. На призраков в дыму, особенно на Кинэру.

В его черных глазах было столько боли, столько немой мольбы, что Индирре захотелось плакать.

– Она не ваша жертва, – прохрипел он, делая шаг к алтарю. Его ноги подкашивались. – Она… моя. Моя ошибка. Моя… – он не договорил.

Мавра, оправившись от шока, вскинула посох.

– Пастырь! Не мешай! Это для тебя! Для твоей Силы! Мы спасаем тебя!

– Вы губите НАС! – закричал он в ответ, и в его голосе прозвучала нечеловеческая тоска. Он протянул руку не к Индирре. К чаше с пульсирующим жидким огнем. – Вы не понимаете! Огонь не возьмет замену! Он возьмет ВСЕХ!

И он втянул в себя пламя.

Не то, что лизало Индирру. Все пламя из чаши. Весь пульсирующий, жидкий, древний огонь. Он устремился к его протянутой ладони тонким, багрово-золотым потоком и влился в него. Не как сила. Как яд.

Игнис взревел. Звук был ужасающим – нечеловеческим воплем чистейшей, невыносимой агонии. Его тело выгнулось дугой. Мышцы вздулись под кожей, как канаты. Голова откинулась назад, обнажив напряженную шею.

Черное пламя в его глазах вспыхнуло ослепительно ярко, а затем погасло, оставив лишь золото, залитое болью. По его коже, от ладони, втянувшей огонь, поползли трещины. Не кровоточащие. Светящиеся. Как раскаленная лава под тонкой коркой земли. Из них сочился не кровь, а свет – ослепительно-белый, болезненный.

Он пал на колени перед алтарем, сотрясаясь от немых рыданий. Его руки впились в землю, пальцы выворачивались от судорог. Он не смотрел на Индирру. Он не мог. Все его существо было охвачено невыносимой мукой. Он впитал в себя не просто огонь. Он впитал сам ритуал, направленный на разрыв их связи, на ее жертвоприношение.

И этот древний, чужеродный огонь жег его изнутри не как топливо, а как яд, как раскаленные иглы, вонзающиеся в каждую клетку его бессмертной сущности. Он платил цену за ее спасение. Цену своей плоти и своего духа.

Призраки в дыму заволновались, закружились быстрее. Кинэра протянула руку уже к нему, и в ее глазах была не только печаль, но и… понимание? Словно она знала, что он выберет именно так.

Индирра рванула привязи. Веревки, ослабленные шоком мужчин, державших их, или магией самого крика Игниса, поддались. Она сорвалась с алтаря, не чувствуя ледяных полос на коже, оставленных ритуальным пламенем. Она бросилась к нему.

– Игнис!

Она упала перед ним на колени, ее руки дрожащими пальцами коснулись его лица.

Кожа под ее прикосновением была горячее раскаленного железа.

Он вздрогнул, как от удара, но не оттолкнул. Его золотые глаза, затуманенные болью, нашли ее. В них не было упрека. Была только бесконечная усталость и что-то похожее на облегчение.

– Глупая… мышка, – прошептал он, и капли пота, смешанные со светящимися слезами, стекали по его вискам. – Теперь… ты видишь… настоящую цену? Не только пепла… но и… спасения?

Он рухнул вперед, теряя сознание, его голова упала ей на колени. Тело пылало, как уголек. Трещины на коже слабо светились, пульсируя в такт его прерывистому дыханию. Власть ритуала была сломлена его жертвой.

Цыгане стояли в оцепенении, Мавра опустила посох, ее лицо было серым от ужаса и прозрения. Они хотели сохранить его силу. Они едва не убили его болью.

Индирра прижала его горячую голову к груди, не боясь обжечься. Знак на ее запястье, теперь свободный, горел ярко, но не больно. Он тянулся к нему, к его боли, пытаясь… что? Помочь? Поделиться силой? Она не знала. Но она знала одно: выбор, сделанный у фургона, привел их сюда. К этой боли. К этой жертве. И назад пути не было. Только вперед. Сквозь огонь его проклятия и ее любви.

Она смотрела на его бессознательное лицо, искаженное страданием, и чувствовала не страх. Жалость. И ту самую опасную, всепоглощающую решимость. Спасти его. Даже если это последнее, что она сделает. Даже если цена будет ее собственным сердцем, превращенным в пепел.

Глава 12: Танец искр и пепла

Дни после ритуала Огненной Луны тянулись, как густой, больной дым. Игнис не умер. Он выжил. Но выжил тенью. Тенью того могучего Духа Огня, каким был раньше.

Он скрывался в своем зеркальном фургоне, ставшем теперь не логовом силы, а убежищем умирающего зверя. Воздух там был спертым, пропитанным запахом лекарственных трав (которые Мавра, сраженная раскаянием, приносила тайком), старой крови и… угасания. Зеркала, некогда множившие его власть, теперь отражали лишь жалкую картину.

Его тело, всегда бывшее воплощением силы и контроля, было изувечено. Трещины, оставленные древним огнем ритуала, не заживали. Они зияли темными, воспаленными полосами на его смуглой коже, как карта страданий. Иногда из них сочился не свет, а гной и сукровица. Его пламя… оно едва теплилось.

Когда он пытался вызвать искру, из пальцев вырывался лишь слабый, коптящий дымок, оставляющий на коже болезненные, черные ожоги, которые заживали мучительно долго, как у обычного человека.

Его медно-огненные волосы потускнели, стали ломкими, у висков пробилась седина. Самое страшное – его глаза. Золото в них померкло, став тусклым, как потускневшая латунь. В них не было сарказма, не было ярости. Только глубокая, всепоглощающая усталость и немой вопрос: Зачем?

Индирра стала его тенью. Она ухаживала за ним, меняла повязки на самых страшных ранах, кормила с ложки, когда он был слишком слаб. Она видела, как он ненавидит свою немощь, как сжимает кулаки, пытаясь вызвать хоть искру былой силы, и как бессильно роняет руку, когда получается лишь очередной болезненный волдырь на ладони.

Она видела, как он смотрит на свои шрамы в зеркалах – старые, от жертв, и новые, от его жертвы ради нее. И в этом взгляде была не гордость. Была тоска по утраченной мощи. По своему проклятому, но знакомому я.

Знак на ее запястье горел теперь не тревожно, а настойчиво. Как сердце, бьющееся в унисон с его агонией. Он тянулся к нему, излучая тепло, пытаясь согреть его угасающую сущность. Индирра чувствовала это. Чувствовала, как ее собственная внутренняя искра, разожженная им же, бурлит, требуя действия. Требуя жертвы.