Его пальцы легли на ее грудину. Жар от его прикосновения смешался с ее внутренним теплом, усилив его. Она вдохнула, направляя поток тепла вверх, к его пальцам. Выдохнула – и почувствовала, как что-то проскакивает между ее кожей и его пальцами. Маленькая, золотистая искра, как тогда в самом начале. Она ахнула от неожиданности.

Игнис усмехнулся, коротко, беззвучно.

– Прогресс. Теперь… губы. Ворота. Через них огонь может входить… и выходить. Самый опасный путь. И самый сильный.

Он подошел ближе. Слишком близко. Его дыхание, горячее и пахнущее дымом, смешалось с ее. Золотые глаза были прикованы к ее губам.

– Дыши, – приказал он, и его губы были в сантиметре от ее. – Вдохни мой огонь. Выдохни свой.

Она замерла, ошеломленная близостью, вспомнив их последний поцелуй здесь же, в этом зеркальном аду-раю. Страх (топливо!) смешался с волнением.

Она вдохнула. Вдыхая запах его кожи, дыма, дикой силы. И в тот же миг его губы накрыли ее.

Этот поцелуй не был завоеванием. Это было передачей. Через прикосновение губ, через общее дыхание, он вдыхал в нее частичку своего пламени.

Она почувствовала не жар, а искры. Мириады крошечных, острых, электрических искр, проникающих сквозь губы в кровь, бегущих по венам навстречу ее собственному разгоревшемуся огню.

Она вскрикнула в поцелуй, и это был крик не боли, а изумления, смешанного с наслаждением. Ее тело выгнулось навстречу ему, руки инстинктивно впились в его плечи.

Он оторвался, его дыхание сбилось. Золотые глаза горели нечеловеческой яркостью.

– Теперь… выдохни, – прохрипел он. – Выдохни огонь.

Она не думала. Она подчинилась инстинкту, дикому порыву, рожденному его искрами внутри. Она выдохнула ему в губы. И не просто воздух. Из ее губ вырвался тонкий ручеек золотистого пламени, как дыхание дракона. Оно коснулось его губ, его подбородка, рассыпалось искрами.

Игнис вздрогнул, как от удара. Его глаза вспыхнули так ярко, что ослепили. На его губах, куда коснулось ее пламя, остался легкий, дымчатый след. Он не отпрянул. Наоборот, его руки сжали ее талию почти болезненно.

– Боги… – вырвалось у него, голос был хриплым от чего-то большего, чем удивление. Восхищение? Жажда? – Ты учишься… слишком быстро.

Ее руки все еще были на его плечах. Ее пальцы скользили по горячей, как раскаленный металл, коже. Внутри нее бушевал пожар, разожженный его поцелуем, его искрами, ее собственным выдохом-пламенем. Она видела шрам на его груди – тот самый, в форме языка пламени. Без мысли, движимая чистой, огненной потребностью ощутить, соединиться, она прижала ладонь прямо к нему. К центру шрама.

И случилось.

Ее внутренний огонь, раздутый дыханием и его искрами, рванул наружу не через губы, а через пальцы. Тонкая, ослепительно-белая полоска пламени вырвалась из ее кончиков и выжгла линию на его коже.

Не просто оставила красный след. Она прожгла тонкую, извилистую линию, похожую на ветку, отходящую от основного шрама-пламени. Запах паленой кожи, едкий и острый, ударил в нос.

Игнис взревел.

Не от боли. От шока, смешанного с чем-то невероятным. Его тело напряглось, как тетива, мускулы под кожей вздулись буграми. Голова откинулась назад, обнажив мощную шею, на которой играли сухожилия.

Его глаза вспыхнули, как два миниатюрных солнца, заливая зеркальный фургон ослепительным, бело-золотым светом. На его лице застыла гримаса – невыразимая смесь агонии и экстаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Боль от ожога была реальной, физической, но в ней было и нечто иное. Глубокое, вибрационное наслаждение, как будто ее пламя коснулось не кожи, а самой сути его силы, его проклятия. Как будто оно накормило голодного зверя внутри него не болью, а чистой, необузданной энергией.

– Ты… – он захрипел, его руки сжали ее так, что кости затрещали. Он притянул ее к себе, их тела слились воедино – ее дрожащее от шока и внезапной силы, его – напряженное, как раскаленная сталь, излучающее невероятный жар. – …учишься слишком… ДЬЯВОЛЬСКИ быстро!

Его губы нашли ее снова. Но это не был поцелуй передачи. Это был пожар. Голодный, яростный, всепоглощающий.

Его язык вторгся в ее рот, требуя ответа, требуя ее огня, ее сущности. Его руки рвали ее простое платье, как бумагу, обнажая кожу, которая тут же покрылась мурашками от его жара и от собственного возбуждения. В зеркалах отражались их слившиеся фигуры, ее рука все еще прижатая к его груди, к только что выжженному узору, который слабо тлел, как угольки.

Он поднял ее, как перышко, и бросил на груду подушек у зеркальной стены. Его глаза пылали, в них не осталось ни учителя, ни сарказма. Только первобытная потребность. Потребность в ней. В ее огне. В той силе, что она только что проявила.

– Ты видела? – он рухнул на нее, его вес пригвоздил ее к полу, его бедра раздвинули ее ноги. – Видела, что ты сделала? Ты коснулась ядра! Ты накормила не болью! Ты… – он не договорил, его губы обжигали ее шею, грудь, живот. Его руки, шершавые и горячие, исследовали ее тело с дерзкой быстротой, зажигая новые очаги пламени под кожей. – Ты другая. Ты… опасная.

Индирра не сопротивлялась. Она горела.

Горела от его прикосновений, от осознания своей силы, от той немыслимой смеси боли и наслаждения на его лице, когда она выжгла узор.

Она обвила его ногами, впилась пальцами в его спину, чувствуя под ними шрамы, старые и только что нанесенный ею. Она хотела этого огня. Хотела его силы. Хотела его темной, опасной сущности. Даже если это погубит ее.

Он вошел в нее резко, без прелюдий, заполнив до предела. Боль смешалась с невероятным чувством полноты, власти. Он был внутри нее. Его пламя горело в ее крови.

Она крикнула, выгнувшись, и в ответ он зарычал, как зверь, и начал двигаться. Не как в ту ночь Солнцестояния – с властной театральностью. Сейчас это был шторм.

Яростный, неистовый, лишенный контроля.

Каждый толчок был глубоким, требовательным. Его руки держали ее бедра, пальцы впивались в плоть, оставляя синяки, которые тут же заливал жар.

Зеркала отражали бешеный ритм их соединения, его напряженную спину, ее запрокинутую голову, ее руку, все еще лежащую на его груди над тлеющим узором.

Она чувствовала, как ее внутренний огонь, раздутый им же, собирается в тугой, раскаленный шар внизу живота. Каждое его движение, каждый стон, каждое прикосновение его губ к ее коже подливали масла в этот костер.

Знак на запястье пылал, как маяк в ночи. Она видела в зеркале его лицо над собой – искаженное наслаждением, но в глубине золотых глаз горело что-то дикое, почти испуганное ее силой, ее ответным огнем.

– Гори! – прохрипел он, ускоряясь, его дыхание стало рваным, как у загнанного зверя. – Гори со мной!

Она не могла сдержаться. Пламя рвануло из нее, сжимая его внутри, заставляя его вскрикнуть от неожиданной волны ее экстаза.

Ее тело затрепетало в неконтролируемых спазмах, белое пламя наслаждения ослепило ее, отразившись в тысячах зеркал.

Он последовал за ней почти сразу, с глухим рыком, вонзившись в нее до предела, его тело выгнулось, и он излил в нее поток огня, который казался не семенем, а расплавленным металлом.

Они рухнули, сплетенные, покрытые потом, дышащие навзрыд. Зеркала тихо отражали их усталое опустошение. Жар медленно спадал, оставляя липкую прохладу и ломоту в мышцах. Знак на ее запястье все еще горел, но теперь ровным, теплым светом.

На его груди, поверх старого шрама-пламени, четко выделялся новый узор – тонкая, извилистая ветвь, выжженная ее пальцами. Она была красной, воспаленной, но уже не дымилась. Как татуировка из боли и невероятной близости.

Игнис лежал на спине, его рука была заброшена на лоб. Он молчал.

Его дыхание выравнивалось. Но в его глазах, когда он наконец открыл их и посмотрел в зеркальный потолок, не было удовлетворения. Была тревога. Та самая, что мелькнула в момент экстаза. Тревога перед скоростью ее обучения. Перед силой, которую она неосознанно проявила. Перед тем, как их огни слились не в унисон, а в опасный, непредсказуемый взрыв.