– Не хотел? – Марко засмеялся, и это был страшный, безрадостный звук. – Он не может иначе! Его сила – это проклятие! Он прикован к ней цепями боли! И чтобы выжить, он будет ломать. Ломать жизни. Ломать сердца. Как сломал мое, когда увел ее! Как сломал ее, когда сжег дотла! – В его глазах стояли слезы ярости и неподдельной скорби. Он был не просто мстителем. Он был вдовцом, чье горе не утихло за годы. – Он сожжет и тебя, – прошептал он с леденящей уверенностью.

Его рука с неожиданной быстротой взметнулась к ее плечу. Холодные пальцы вцепились в тонкий ремешок ее простого платья (огненное она надела лишь на шоу).

Резким движением он сорвал бретельку вниз, обнажив плечо и часть груди.

Индирра вскрикнула, пытаясь прикрыться, но он схватил ее руку.

– Посмотри! – он прошипел, заставляя ее смотреть на обнаженную кожу. – Ты уже горишь? Уже чувствуешь, как твоя плоть начинает тлеть изнутри? Как он будет кормиться твоей болью, твоим страхом потерять его, твоей агонией, когда поймешь, что ты – лишь дрова для его вечного огня? Как сжег мою Кинэру!

Его лицо было искажено болью и ненавистью, но в его хватке не было сексуального насилия. Было отчаянное желание донести, предупредить, спасти. Он тряс ее, а холодный металл медальона с волосами Кинэры прижался к ее обнаженной коже, как печать смерти.

– Отпустите! – вырвалось у нее, и она рванулась с такой силой, что он, застигнутый врасплох, выпустил ее.

Она попятилась, прижимая порванное платье к груди, сердце бешено колотилось. Страх перед ним смешивался с ужасом от его слов и… со жгучим состраданием к его боли. И к себе.

Марко не стал преследовать. Он стоял, тяжело дыша, сжимая медальон в руке, как якорь спасения.

– Беги, девочка, – его голос внезапно стал просто усталым, сломленным. – Пока не поздно. Пока не стала еще одним призраком, который будет преследовать его по ночам. Как они преследуют меня.

Он повернулся и зашагал прочь, его силуэт растворился в наступающих сумерках и враждебных тенях Города Ветров.

Индирра бежала обратно в лагерь, не чувствуя камней под ногами. Воздух вокруг казался густым от шепота. Шепота горожан? Или… других? Она слышала их еще с вечера – едва уловимые вздохи на ветру, плач, смешанный с шипением гаснущего угля.

Тени между фургонами казались гуще, в них мерещились очертания – стройная фигура с огненными волосами, печальные глаза, руки, протянутые в немой мольбе или обвинении. Призраки? Продукт ее расшатанных нервов? Или эхо прошлых жертв Игниса, притянутое болью Марко и памятью этого проклятого места?

Она ворвалась в свой фургон, захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться. Знак на запястье горел, как раскаленный уголек. Обнаженное плечо, где коснулся холодный медальон, леденело. В голове гудели слова Марко: "Он сожжет тебя! Как сжег мою Кинэру!" И его предсмертный крик: "Пока не стала еще одним призраком!"

Она упала на жесткую койку, зарывшись лицом в подушку, пытаясь заглушить хаос в душе. Страх. Сомнение. Жалость к Марко. Неверие в то, что Игнис мог… Но она видела ритуал с кинжалом. Видела цену силы. Чувствовала его темную, всепоглощающую страсть. Любила ли он Кинэру? Или она была лишь… пищей? Станет ли она, Индирра, следующей порцией?

И тогда, в тревожном полусне, на грани изнеможения, она увидела ее. Кинэру. Не как призрак, а как живую.

Она стояла у окна фургона, которого не было, омытая лунным светом. Та самая, с огненными волосами из медальона, но не тусклыми – сияющими, как у Игниса. Она была одета в струящееся платье цвета заката, похожее на то огненное, что подарил ей Игнис.

Она улыбалась, но в ее глазах была бездонная печаль.

Она не говорила. Она лишь подняла руку, показав на свое запястье. Там горел знак – не маленький язычок, как у Индирры, а целая спираль пламени, охватывающая руку до локтя. Знак сиял ослепительно, болезненно ярко.

Затем Кинэра повернулась и указала пальцем… в пустоту за окном. Туда, где должен был быть фургон Игниса. И ее фигура начала рассыпаться. Не в дым. В искры.

В миллионы золотисто-багровых искр, которые закрутились вихрем и угасли, оставив в воздухе лишь запах… горького пепла и сладкой горечи утраченной любви.

Индирра вскрикнула и села на койке. Сердце бешено колотилось. В фургоне было пусто. Лишь лунный свет струился через щели. Но запах пепла висел в воздухе. Реальный. Осязаемый. И знак на ее запястье пылал, как никогда раньше, синхронно с бешеным ритмом ее сердца, напоминая о спирали пламени на руке призрака.

Это было не сновидение. Это было предупреждение. От тех, кто уже прошел этот путь. От тех, чья боль стала топливом для Вечного Огня. От Кинэры.

Она прижала ладонь к пылающему знаку. Больно. Горячо. Как первый ожог. Но теперь это был ожог не просто от огня. Это был ожог от знания. Горького, страшного, но неотвратимого.

Игнис был проклят. И ее сердце, отданное ему в ночь Солнцестояния, могло стать последним топливом в его печи.

Или… ключом к его освобождению? Мысль была безумной. Но после видения Кинэры, после горящих слов Марко, после шепота этого города безнадежность боролась в ней с новым, отчаянным упрямством. Она не хотела быть пеплом. Но и убежать… уже не могла. Огонь в ее сердце и на запястье был зажжен. И погасить его мог только он. Даже если это будет последнее, что он сделает.

Глава 8: Анатомия пламени и грань боли

После города Ветров воздух в лагере «Пламенных Судеб» сгустился, как дым после ливня. Шепот о Кинэре, тяжелый взгляд Марко и призрачное видение в фургоне висели над Индиррой черной пеленой.

Знак на запястье горел постоянным, тревожным теплом, напоминая о спирали пламени на руке призрака. Но бежать? Бегство казалось предательством – не только Игниса, но и той искры собственной силы, что он зажег в ней. Она пришла к нему не за любовью, а за свободой. И теперь свобода требовала понимания огня во всех его проявлениях. Даже самого опасного.

Игнис, казалось, ощущал ее смятение. Его тренировки стали жестче, требовательнее. Меньше словесных дуэлей, больше концентрации. Сегодняшний урок проходил в его фургоне – в том самом, зеркальном логове, где они слились в ночь Солнцестояния. Но атмосфера была иной. Не страстной, а… хирургической.

– Огонь – он не только в руках, мышка, – его голос звучал низко, методично.

Он стоял перед ней, обнаженный по пояс. Лунный свет и отблески от зеркал скользили по рельефу мышц, по шрамам-пламеням на груди и спине.

– Он в крови. В дыхании. В самой сердцевине. Чтобы управлять им, нужно стать им. Понять его анатомию. Его голод.

Он положил руку ей на живот, чуть ниже диафрагмы. Прикосновение было твердым, профессиональным, но его пальцы излучали привычный жар. Знак на ее запястье дернулся в ответ.

– Здесь. Источник. Печь. Топка. Чувствуешь тепло? Тот самый огонек, что зажгла, убегая от женишка? Раздувай его. Не руками. Дыханием.

Индирра закрыла глаза, стараясь отбросить тревожные мысли. Она сосредоточилась на точке под его ладонью. На крошечной искре решимости, ярости, желания жить по-своему.

Она вдохнула глубоко, медленно, представляя, как воздух раздувает тлеющий уголек. Выдохнула – плавно, концентрируя тепло внизу живота. Повторила. И снова.

– Да, – одобрил он, его рука чуть сильнее прижалась. – Глубже. Медленнее. Представь, как пламя растекается по жилам. Как свет заполняет каждую клетку.

Она дышала, входя в ритм. Тепло под его рукой росло, становилось осязаемым, приятно тяжелым. Оно разливалось по животу, поднималось к груди. Знак на запястье засиял ярче. В зеркалах вокруг она видела свое лицо – сосредоточенное, с чуть приоткрытыми губами, озаренное внутренним светом. Видела его – статую из бронзы и пламени, внимательно следящую за ней.

– Хорошо, – прошептал он, и его рука скользнула выше, к ее груди, чуть ниже ключиц. – Теперь… канал. Путь. По нему огонь идет к рукам. К сердцу. К губам. Дыши… и веди его. Сюда.