– Смотри! – он хрипло прошептал, заставляя ее открыть глаза, смотрящие в зеркало перед ними. – Смотри, как ты горишь! Как ты прекрасна в своем падении!

Он толкнул в нее особенно сильно и глубоко. И пламя взорвалось.

Она закричала, ее тело выгнулось, неистово сжимая его внутри.

Тысячи отражений зафиксировали ее экстаз – рот, открытый в беззвучном крике, глаза, закатившиеся, тело, затрепетавшее в последних конвульсиях наслаждения.

Он последовал за ней почти сразу, с глухим стоном, вонзившись в нее до предела, его тело напряглось, как лук, и он излил в нее поток жара, который показался ей жидким огнем.

Они рухнули на подушки, сплетенные, покрытые потом, дышащие навзрыд.

Зеркала вокруг тихо отражали их усталое, опустошенное, но странно умиротворенное после бури единение. Платье-огонь лежало сбоку, все еще слабо мерцая, как тлеющий уголек. Знак на ее запястье пульсировал ровным, теплым светом.

Игнис лежал на спине, одна рука все еще обнимала ее, другая была закинута за голову. Его глаза были закрыты, но на губах играла странная, усталая улыбка. Он выглядел… удовлетворенным. И, возможно, на мгновение, свободным от той тени, что обычно висела над ним.

Индирра прижалась щекой к его груди, слушая бешеный стук его сердца, постепенно замедляющийся. В зеркалах их отражения, спокойные теперь, казалось, наблюдали за ними. Тысячи пар глаз. Но ей было не страшно. Было… цельно.

Она отдала ему свое тело в эту ночь Солнцестояния. Отдала ли она сердце? Пророчество Мавры всплыло в памяти, но казалось далеким, нереальным на фоне этого жара, этой близости, этой немой связи, отразившейся в бесконечности зеркал. Он взял ее огонь. И дал ей свой. И теперь они горели вместе. Насколько хватит топлива? Этот вопрос остался за пределами зеркального фургона, в прохладной ночи праздника, который еще не закончился.

Глава 7 Эхо пепла и шепот теней

Город Ветров стоял на скалах, омываемых свинцовыми волнами северного моря. Воздух здесь был другим – соленым, резким, пропитанным запахом рыбы, дегтя и вековой меланхолии. Цирк «Пламенные Судьбы» раскинул шатры на старой рыночной площади, но праздничная суета лагеря здесь казалась чужеродной, натянутой.

Ветер, вечный спутник города, выл в щелях фургонов, словно предупреждая. Индирра чувствовала это с первых шагов по булыжным мостовым. Взгляды местных жителей, острые и недобрые, скользили по артистам, но чаще всего – задерживались на Игнисе и… на ней. В них было не просто любопытство. Было знание. И осуждение.

– Здесь не любят огонь, мышка, – бросил Игнис как-то утром, наблюдая, как она пытается раздуть костер для завтрака под настороженными взглядами старух у колодца.

Его лицо было непроницаемо, но в золотых глазах светилась знакомая тень – смесь презрения и… настороженности?

– Они помнят. Огонь здесь однажды вышел из-под контроля. Оставил шрамы.

Он не стал пояснять, но Индирра догадалась: это место было связано с ней, с Кинэрой. Ее имя цыгане шептали ночью и еле слышно, словно оно было под запретом. Естественно, она полюбопытствовала, кто это такая. На нее замахали руками и со страхом огляделись – нет ли рядом его. И велели никогда это имя не произносить. Если она, конечно, не хочет навлечь на себя гнев огненного. Индирра только поняла, что девушка была в составе цирковой труппы, но погибла. Как – она не узнала.

Предчувствие холодной тяжестью легло на сердце.

Вечернее шоу проходило под аккомпанемент не только аплодисментов, но и настороженного шепота, доносившегося с задних рядов. Когда Игнис вышел на арену, шепот стал громче, сливаясь в зловещий гул.

Индирра, стоя за кулисами, видела, как его спина напряглась, как пламя в его руках вспыхнуло чуть ярче, чуть яростнее, чем обычно. Он танцевал с огнем как одержимый, превратив представление не в шоу, а в вызов. В демонстрацию силы перед теми, кто осмеливался шептаться. Индирра видела, как лица в первых рядах бледнели, как люди отводили глаза, осеняли себя защитой. Они видели в нем не артиста. Видели призрак своего горя.

И тогда она увидела его. В проходе между рядами, опершись на резную трость, стоял мужчина.

Высокий, стройный, одетый с изысканной, но слегка поношенной элегантностью – темно-синий бархатный сюртук, белоснежная рубашка, печальные глаза цвета штормового моря.

Его лицо, когда-то, наверное, красивое, было изборождено тонкими морщинками страдания и ранней сединой у висков. Его взгляд был прикован не к Игнису, а… к ней. Взгляд тяжелый, полный такой бездонной скорби и чего-то еще… признания? Он знал ее. Или знал, кто она для Игниса.

После шоу, когда Игнис исчез в своей гримерке, вероятно, чтобы заплатить привычную кровавую цену за сегодняшнюю ярость, Индирра вышла подышать.

Городская площадь опустела, лишь ветер гонял клочья афиш «Пламенных Судеб». Она направилась к обрыву, откуда открывался вид на бушующее море, пытаясь смыть с себя напряжение и тяжелые взгляды.

– Он не сказал вам, куда привел вас цирк? – Голос прозвучал за ее спиной, тихо, но отчетливо сквозь вой ветра.

Тот мужчина вышел из тени колоннады ратуши. Его шаги были бесшумными, как у кошки:

– В город своей последней любви… или своей последней… жертвы?

Индирра обернулась, сердце екнуло. Она попятилась, наткнувшись на холодный камень парапета.

– Отойдите. Я вас не знаю.

– Марко. Хотя мое имя вам ничего не скажет. Но скажет другое. Его вы знаете или узнаете. – Мужчина сделал шаг ближе. Его глаза, вблизи казавшиеся бездонными и усталыми, изучали ее лицо с мучительной интенсивностью. – Я вижу… он уже оставил на вас свой знак. – Его взгляд скользнул к ее запястью, где язычок пламени пульсировал тревожно. – И, судя по вашему виду после вчерашнего Солнцестояния… не только знак.

Индирра вспыхнула от стыда и гнева.

– Это не ваше дело!

– О, но это самое что ни на есть мое дело, девочка, – его голос зазвучал с горькой усмешкой.

Он достал из внутреннего кармана сюртука небольшой предмет, висевший на тонкой серебряной цепочке.

Медальон. Старинный, серебряный, с причудливой гравировкой.

Он щелкнул крышечкой. Внутри, под стеклом, лежала не миниатюра, а… прядь волос. Ярко-рыжих, как мед на солнце, но тусклых, безжизненных.

– Кинэра, – прошептал он, и в этом имени была целая вселенная боли. Его палец с нежностью, граничащей с отчаянием, коснулся стекла. – Моя Кинэра. Она тоже носила знак огня на запястье. Она тоже светилась изнутри после его прикосновений. Она тоже думала, что он… особенный. Неповторимый. Любовь всей ее короткой жизни.

Индирра смотрела на прядь волос. Такие же огненные, как у Игниса. Сердце сжалось от леденящего предчувствия.

– Что… что с ней случилось?

– Случилось? – Марко резко захлопнул медальон, спрятав его, как самое дорогое и самое больное. Его глаза вспыхнули. – Он сжег ее! Как сжигает все, к чему прикасается! Его пламя не греет, девочка. Оно пожирает! Оно требует пищи! Постоянной, жаркой, мучительной пищи! Боль! Страдание! Агония! Чужую или свою – ему все равно!

Он шагнул так близко, что Индирра почувствовала запах его одеколона – лаванда и морская соль, и под ним – запах старой печали.

– Он бессмертен, пока питается болью других. Пока есть такие, как вы, готовые отдать ему свои сердца, свои тела, свою… боль. Кинэра отдала все. И превратилась в пепел. Буквально. Осталась лишь эта прядь… да воспоминания, которые жгут сильнее любого костра.

Его слова падали, как раскаленные угли, на ее душу. Она вспомнила гримерку, кровь, превращающуюся в пепел. Вспомнила мимолетную усталость на его лице после магии. Вспомнила пророчество Мавры. "Пищей для его вечного огня". Игнис не отрицал этого. Он лишь сказал, что это его путь.

– Он не хотел… – попыталась она защитить то, что было между ними в зеркальном фургоне, ту близость, что казалась настоящей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍