Она была куклой в его руках, закутанной в сотканный им же огонь. Объектом его воли. Это возбуждало и пугало одновременно.

Он кружил ее, их тела то сближались почти вплотную, то отдалялись.

С каждым притяжением платье сжималось, облегая, как перчатка, с каждым отдалением – струилось, заигрывая с обнажением. Его руки скользили по ее бокам, бедрам, спине, и казалось, он управлял не только тканью, но и ее собственными реакциями.

Жар разливался по телу из каждой точки прикосновения, из самого платья, из его взгляда. Знак на запястье пылал.

Музыка набирала бешеный темп. Ритм бил в виски, сливаясь с бешеным стуком сердца. Игнис вдруг притянул ее так близко, что их тела слились от бедер до груди. Она почувствовала всю его силу, его жар, жесткую ткань его рубахи и твердые мышцы под ней.

Его дыхание смешалось с ее. Золотые глаза горели в полумраке у ее лица, отражая отблески костра и ее собственное отражение – растерянное, возбужденное.

– Устала от любопытных глаз? – прошептал он, и его губы чуть коснулись ее виска. Электрический разряд пробежал по коже. Платье на ее спине вдруг сжалось еще сильнее, заставляя выгнуться, прижаться грудью к нему. – Пойдем туда, где глаз только двое. Тысяча пар. Но все – твои.

Не дожидаясь ответа, он резко развернул ее и повел прочь от костра, от толпы, вглубь лагеря. Индирра едва поспевала, ноги подкашивались от адреналина, от его прикосновений, от магии платья.

Он вел ее к своему фургону – самому большому, самому загадочному, расписанному золотыми драконами и багровыми спиралями.

Он распахнул дверь, втолкнул ее внутрь и захлопнул за собой. Тишина фургона оглушила после шума праздника. И тут Индирра замерла, пораженная.

Стены, все стены, потолок, даже часть пола – были зеркалами. Чистыми, темными, как ночные озера, они отражали бесконечность. Бесконечность копий ее фигуры в струящемся платье огня. Бесконечность его могучей фигуры в черном. Они стояли в центре калейдоскопа из самих себя.

– Двое? – усмехнулся Игнис, его голос гулко отразился в зеркальном лабиринте. – Или целая вселенная?

Он шагнул к ней. В отражениях это было похоже на наступление армии темных богов. Платье на ее теле заволновалось, заструилось быстрее, ярче, как будто реагируя на его приближение и на ее собственный нарастающий страх и возбуждение. Золотой свет внутри него заиграл багровыми всполохами.

– Ты… ты управляешь им, – прошептала она, глядя на его отражение, приближающееся сзади. – Как игрушкой.

– Не игрушкой, – его голос прозвучал прямо у ее уха. Он стоял сзади, не касаясь, но жар от его тела был осязаем. – Топливом. Ты вся горишь, мышка. От страха? От гнева? От… желания?

Его руки медленно легли ей на плечи. Через тончайшую ткань платья его прикосновение обожгло. Платье мгновенно отозвалось: ткань на груди и животе стала тонкой, почти прозрачной, обрисовывая контуры тела под ним, а на спине сжалась, прижимая ее к нему. Она почувствовала всю длину его тела вдоль своей спины, твердость мышц, тепло. Его дыхание опалило шею.

– Я не… – начала она, но голос сорвался.

– Не ври зеркалам, – он прошептал, а его руки скользнули с плеч вниз, по рукам, к ее запястьям. Он поднял ее руки, заставляя ее увидеть в бесчисленных отражениях, как платье обтекает ее поднятые руки, как светится знак. – Они видят правду. Видят, как ты дрожишь. Видят, как твой огонь отвечает моему.

Он повернул ее к себе. Его золотые глаза пылали в полумраке фургона, освещенного лишь внутренним светом платья и отраженным пламенем знака на ее запястье. В зеркалах их отражения множились, сливаясь в бесконечных объятиях и поцелуях, которые еще не случились.

– Страх – топливо, – прошептал он, его губы чуть коснулись ее виска, затем скулы.

Каждое прикосновение было как искра. Платье на ее груди стянулось, подчеркивая жесткие соски под тканью, выдавая ее возбуждение.

– Гнев – топливо. Но это… – его губы нашли ее шею, чуть ниже уха, и он прикусил кожу, не больно, но достаточно, чтобы она вскрикнула и выгнулась, прижимаясь к нему всем телом. В зеркалах отразилось, как платье вспыхнуло ярко-багровым. – …это – чистое пламя. И оно мое.

Его руки опустились на ее бедра, крепко держа, а затем одна рука скользнула вверх, под струящуюся ткань платья. Его пальцы, горячие и шершавые, коснулись обнаженной кожи живота.

Индирра вздрогнула, как от удара током. Зеркала отразили, как ее глаза широко раскрылись, как губы приоткрылись в беззвучном стоне. Платье заструилось по телу, словно пытаясь то прикрыть, то обнажить путь его руке.

– Ты видишь? – он заставил ее посмотреть в одно из зеркал прямо перед ними.

Видеть себя: растрепанную, с пылающими щеками, с платьем, сияющим, как закат, с его рукой под тканью, скользящей все выше. Видеть его лицо у своего плеча – властное, прекрасное, с горящими глазами.

– Видишь, как ты горишь для меня? Как твое тело поет под моими пальцами?

Его пальцы нашли подъем груди, скользнули по чувствительной коже, едва коснувшись соска.

Индирра вскрикнула, ее голова откинулась назад на его плечо. Платье на груди растворилось, став почти невесомой дымкой, лишь подчеркивая то, что теперь было открыто его взгляду и взгляду тысяч их зеркальных двойников.

Жар охватил ее, исходящий изнутри, от его прикосновений, от платья, от его взгляда в зеркале.

– Игнис… – она прошептала его имя, и это было одновременно и мольбой, и признанием.

Он развернул ее к себе, оторвав от зеркал, но они все еще были окружены своими бесчисленными отражениями.

Его губы нашли ее губы.

Это был не поцелуй. Это было завоевание. Горячее, властное, безжалостное.

В нем было пламя костра, ярость борьбы и темный мед ночи Солнцестояния.

Она ответила с такой же яростью, кусая его губы, впиваясь пальцами в его волосы, срывая с него шелковую рубаху.

Зеркала множили их борьбу-объятие, их слившиеся тела, его руки, срывающие с нее остатки иллюзорной защиты платья, ее пальцы, впивающиеся в его спину с шрамами-пламенями.

Платье, словно живое, стекало с нее, как вода, ложась у ног золотисто-багровой лужей света.

Теперь отражалась только их кожа – его золотисто-бронзовая, покрытая шрамами и силой, ее – бледная, как лунный свет, с ожогом на щиколотке и пылающим знаком на запястье. Их тела сплелись на разбросанных подушках перед зеркальной стеной, и тысячи отражений зафиксировали каждое движение, каждый стон, каждое прикосновение.

Он был огнем, обжигающим, неумолимым.

Каждое прикосновение его губ, его рук, его тела зажигало в ней новые очаги пламени. Он исследовал ее с властным любопытством, сжигая стыд, оставляя только животную жажду.

Его пальцы, его язык находили места, о которых она не подозревала, заставляя ее выгибаться и стонать, глядя в бесконечные зеркала на свое отражение – дикое, покоренное, прекрасное в своем неистовстве.

Она отвечала ему с той же дерзостью, кусая его плечо, проводя ногтями по шраму на груди, чувствуя, как он вздрагивает, как его дыхание срывается. Знак на ее запястье горел, как маленькая звезда, синхронно с бешеным ритмом ее сердца.

Когда он вошел в нее, это было как падение в костер. Больно, ослепительно, необратимо.

Она вскрикнула, впиваясь ногтями ему в спину, ее тело сопротивлялось вторжению, но тут же охватило его, потянуло глубже. Он замер на мгновение, его золотые глаза впились в ее, в отражения вокруг – в них мелькнуло нечто большее, чем страсть. Удивление? Признание? Затем он начал двигаться. Медленно сначала, давая ей привыкнуть, но с каждым толчком набирая силу, ритм.

Он вел их танец теперь здесь, в этом зеркальном аду-раю, и каждое движение отражалось и множилось до бесконечности. Она видела свое лицо, искаженное наслаждением, его напряженную шею, как их тела сливались в едином порыве. Звуки – ее стоны, его хриплое дыхание, влажный шум их соединения – отражались от зеркал, создавая жутковато-чувственную симфонию.

Он ускорился. Волны наслаждения накатывали на нее, горячие и тяжелые, рождаясь в самой глубине и разливаясь по всему телу. Она цеплялась за него, теряя себя в зеркальном лабиринте их тел, в его глазах, пылающих так близко. Пламя собиралось внизу живота, сжимаясь, готовое взорваться.