Игнис швырнул его не глядя, куда-то в сторону лагеря, в темноту, где, Индирра знала, Мавра хранила свои ритуальные принадлежности, в том числе и старую, потертую колоду Таро.

Шар пламени пролетел бесшумно, как падающая звезда, и исчез во мраке. Через мгновение оттуда, из-за фургонов, где стоял фургон Мавры, вспыхнул яркий, но быстро погасший свет. Донесся едкий запах горелой бумаги и дерева. И все.

– Видишь? – Игнис обернулся к Индирре. Его лицо было каменным, но в глазах все еще бушевали невидимые бури. – Ерунда сгорела. Как и должно быть. Не ищи судьбу в пепле и тенях, мышка. Игра с огнем опасна сама по себе. Без помощи старых ворон. – Он бросил на землю деревянную дудочку. Звук был громким в ночной тишине. – Иди спать. Завтра угли будут горячее. И я – менее терпим к любопытным дурочкам.

Он ушел, растворившись в темноте так же быстро, как появился, оставив Индирру одну на лунной поляне с запахом гари в ноздрях и огненным хаосом в сердце.

Она знала – он не сжег просто "ерунду". Он сжег предупреждение.

Предупреждение, которое напугало его. И в этом страхе, в этой ярости, в этой древней песне тоски она увидела то, что было страшнее и реальнее любых пророчеств: его собственную, немую борьбу с судьбой, начертанной в расплавленном олове и спетой в тишине ночи. И она поняла, что ее сердце уже не принадлежит ей полностью. Оно качнулось на опасной грани – между страхом сгореть и жаждой понять пламя, которое могло и убить, и согреть в ледяной вышине одиночества.

Глава 6 Ночь огненных лилий

Летнее солнцестояние ворвалось в лагерь «Пламенных Судеб» буйством красок, огней и необузданной радости.

Воздух гудел от смеха, звенел от ударов тамбуринов и звяканья монет в шляпе у пляшущего медведя, наряженного в пестрый ковер.

Гигантские костры, больше похожие на жерла вулканов, пылали на краю поляны, отбрасывая пляшущие тени на расписные фургоны. Запахи жареного мяса, пряного вина, меда и горящей смолы смешивались в опьяняющий коктейль.

Даже воздух казался живым, вибрирующим от энергии самой короткой ночи в году.

Индирра, затерянная в толпе, чувствовала себя одновременно частью этого безумия и сторонним наблюдателем. Ее щиколотка под повязкой ныла напоминанием о «танце на углях», а знак на запястье пульсировал теплом, будто откликаясь на общий жар праздника.

Пророчество Мавры и ночная песня Игниса висели над ней темным облаком, но сегодняшняя ночь, казалось, требовала забыть. Одеться в лучшее (простое синее платье, подаренное одной из циркачек), вплести в волосы полевые цветы и… раствориться.

Она наблюдала за танцорами, их тела извивались в огненных спиралях, ловко жонглируя факелами. Смеялась над клоуном, чья рыжая борода дымилась после неудачного трюка. Пробовала сладкий, как нектар, пряный напиток из глиняной кружки. Но ее взгляд постоянно скользил по толпе, ища медно-огненную гриву. Он был центром этого мира, его солнцем. И сегодня ночью он должен был сиять ярче всех.

Он появился, как всегда, внезапно и эффектно. Не из толпы, а из самого сердца самого большого костра. Пламя взметнулось ввысь фонтаном, сформировав арку, и Игнис шагнул сквозь нее, не тронутый огнем.

Он был одет в черное – шелковистые брюки и рубаху с глубоким вырезом, открывавшим шрам-пламя на груди. Но сегодня к нему добавились детали: тяжелый серебряный браслет в виде змеи на запястье, и в руках он держал… сверток. Небольшой, затянутый в черную ткань, мерцающую на свету костра, как крыло жука.

Толпа затихла на мгновение, завороженная, потом взорвалась аплодисментами и криками.

Игнис улыбнулся – не саркастичной усмешкой, а широко, ослепительно, как само солнце. Его золотые глаза метнулись по толпе, выискивая кого-то. И остановились на Индирре.

Она почувствовала этот взгляд, как физическое прикосновение – горячее, цепкое. Он двинулся к ней, и толпа расступилась, как вода перед ножом корабля.

– Мышка, – его голос прозвучал громко, так, чтобы слышали все, но интимно, обращаясь только к ней. В его глазах играли искры настоящего веселья и… предвкушения. – Солнцестояние требует жертв красоты. А ты все еще ходишь в тряпье лесной беглянки. Пора меняться.

Он протянул ей сверток. Индирра, застигнутая врасплох, под всеобщее любопытное гудение, взяла его. Ткань была гладкой, прохладной и тяжелой.

– Открой, – скомандовал Игнис, и в его тоне снова зазвучали знакомые нотки властности, но смягченные праздничным настроением.

Она развязала шнурки. Черная ткань спала, обнажив то, что лежало внутри.

Индирра ахнула.

Это было не платье в привычном смысле. Это был… жидкий свет.

Материал, переливающийся всеми оттенками пламени: от глубокого багрового у основания до ослепительно-золотого наверху. Он струился у нее в руках, как вода, но был плотным, ощутимым. Казалось, он дышит, мерцая изнутри собственным мягким светом. На ощупь он был нежным, как шелк, но с едва уловимым теплом.

– Для тебя, – сказал Игнис, и его взгляд стал пристальным, изучающим ее реакцию. – «Огненная Лилия». Одевайся. Ночь коротка, а танцы длинны.

Индирра, краснея под сотнями взглядов, поспешила к ближайшему фургону, чтобы переодеться.

Надевать его было… странно. Материал не имел швов, застежек. Он просто обвил ее тело, как живое существо, когда она прикоснулась к нему. Он прильнул к коже, подчеркивая каждую линию, каждую кривую, но не стесняя движений. Он был невесомым и в то же время ощутимым – вторым слоем кожи, излучающим тепло.

Она посмотрела в осколок зеркала. Отражение заставило ее сердце бешено забиться. Платье сидело безупречно.

Оно светилось изнутри мягким золотистым светом, делая ее кожу перламутровой, а глаза – огромными и темными. Она чувствовала себя одновременно невероятно красивой и невероятно уязвимой. Как подарок, который может обжечь.

Когда она вышла, толпа ахнула. Игнис стоял там же, его золотые глаза загорелись ярче костров, когда он окинул ее взглядом. В этом взгляде было восхищение, обладание и… вызов.

– Идет, – прошептал кто-то из толпы.

Игнис протянул ей руку.

– Танец, мышка? Или боишься, что платье воспламенится?

Его вызов зажег в ней знакомую ярость, смешанную с волнением. Она положила свою руку на его. Его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья – твердо, властно. Знак-язычок под его прикосновением вспыхнул ярким золотом, как маленькое солнышко.

Он повел ее к самому большому костру, где уже кружились пары под дикую, завораживающую музыку цимбал и скрипок. Но как только они вступили в круг света, музыка для Индирры перестала существовать. Существовал только он. И пламя костра. И невероятное ощущение платья на ее коже.

Танец начался. Игнис вел ее уверенно, сильно, его тело двигалось с хищной грацией. Он был огнем – неукротимым, мощным. Она пыталась следовать, но платье… Платье жило своей жизнью. Вернее, жило по его воле.

Он сжал ее талию чуть сильнее, притягивая ближе, и в тот же миг ткань на ее спине и бедрах обтянулась, став почти второй кожей, подчеркнув каждый изгиб, каждое движение мышц под ней.

Она почувствовала себя обнаженной перед его взглядом, перед взглядами толпы. Стыдливый румянец залил ее щеки.

– Не прячься, – прошептал он ей на ухо, его дыхание обожгло кожу. – Ты прекрасна. Как факел в ночи.

Он откинулся назад в танцевальном па, и платье мгновенно отреагировало. Материал на груди и плечах стал струиться свободнее, как вода, обнажая ключицы, часть плеч, создавая иллюзию, что оно вот-вот соскользнет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Индирра инстинктивно рванулась вперед, к нему, чтобы не потерять опору, но это было частью па. Он поймал ее, усмехаясь.

– Видишь? Оно слушается. Как и все вокруг.

Его слова, его полный контроль над тканью, обволакивающей ее тело, вызывали бурю чувств. Восхищение его силой. Восторг от того, как он видит ее. И острое, унизительное ощущение беспомощности.