Но фигуры светились не теплом, а ослепительно-белым, болезненным светом, как раскаленная добела сталь. И от этого света исходило не благословение, а предупреждение ожога.

Затем фигуры начали меняться.

Одна, более высокая, мужская, стала излучать все больше этого ослепительного, пожирающего света. Другая, женская, казалось, таяла в его сиянии, ее контуры расплывались, становились прозрачными, как дым.

И тогда из глубин чаши, из самого сердца расплавленного металла, выросла Башня. Не крепкая, каменная, а огненная. Сложенная из яростных, багровых языков пламени. Она росла стремительно, поглощая фигуры.

Женская тень растворилась в ее основании без следа.

Мужская фигура осталась стоять на самой вершине огненной Башни, одинокая, ослепительно-белая, но… Индирра вгляделась. Фигура не стояла твердо. Она была искажена, как будто ее дергали невидимые нити боли, а ослепительный свет вокруг нее не горел ровно, а пульсировал, как открытая рана. И с вершины Башни падали искры-слезы, застывая в серый пепел еще в воздухе.

Внезапно поверхность олова вскипела с громким, шипящим бульканьем. Образы исказились, смешались в хаос огня и теней. Пар, густой и едкий, вырвался из чаши, обдав Индирру волной невыносимого жара и запахом горящего металла и… горькой золы. Она закашлялась, закрывая лицо руками, слезящиеся глаза.

Когда пар рассеялся, Мавра стояла над остывающей, почерневшей массой в чаше. Ее лицо было каменным. Она взяла щипцы, аккуратно вынула слиток – причудливый, корявый, с выступами, напоминающими искаженные лица и языки пламени – и бросила его в ведро с водой. Шипение было громким и окончательным.

– Его пламя сожжет тебя, – проговорила Мавра тихо, но каждое слово падало, как молот на наковальню.

Она повернулась к Индирре, и в ее глубоких глазах не было жалости. Была древняя, беспощадная правда.

– Если ты отдашь сердце. Ты станешь маслом в его светильнике. Пищей для его вечного огня. Он – Башня из Пламени. Возведенная на пепле. И ты будешь следующим слоем пепла, дитя, если не убежишь. Сгоришь дотла. И оставишь его еще выше. И еще… более одиноким.

Индирра сидела на коленях, оцепенев. Образы из чаши – ослепительная фигура, растворяющаяся в дыму, пульсирующий свет, похожий на боль, огненная Башня – жгли сетчатку сильнее настоящего пламени.

Слова Мавры впивались в душу, как ножи. "Пищей для его вечного огня". Прямо как та кровь, превращающаяся в пепел…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

"Оставишь его еще выше. И еще… более одиноким". Этот образ искаженной фигуры на вершине… Это был он? Запертый в своей силе? В своей боли?

Страх был ледяным. Но глубже страха копошилось что-то иное. Острое, режущее сострадание. И упрямый вопрос: А если не убежать? Если попытаться… потушить эту Башню?

Она не знала, как долго просидела так, пока холод земли не проник сквозь тонкую ткань платья.

Она встала, не глядя на Мавру, и побрела прочь, вглубь лагеря, не видя ярких фургонов, не слыша праздничной суеты. В ушах стоял шипящий звук вскипающего олова и леденящие слова предсказания.

Ночь опустилась густая, бархатная. Индирра не могла уснуть. Образы из чаши и слова Мавры гнались за ней в темноте фургона. Она вышла наружу, жадно глотая прохладный ночной воздух, пытаясь смыть запах гари и пепла с обоняния и из памяти. Лагерь спал. Даже костры догорали, лишь изредка вспыхивая угольком.

Она бродила бесцельно, ноги сами несли ее прочь от спящих фургонов, к дальнему краю поляны, где начинался лес. И тут она услышала.

Музыку. Не веселые мотивы цирка. Не гитарные переборы. Это была песня. Монотонная, протяжная, исполняемая низким мужским голосом, почти без аккомпанемента – лишь тихий перебор струн, похожий на шелест ветра в сухих листьях.

Голос был узнаваем. Медный, глубокий, с привычной властной ноткой. Но сейчас в нем не было ни сарказма, ни силы. Только невыразимая тоска. Тоска, пронизывающая до костей, древняя, как сами горы.

Индирра замерла, спрятавшись за толстым стволом старого дуба. В лунном свете, падающем на маленькую полянку у ручья, она увидела его. Игнис.

Он сидел на большом валуне, спиной к лагерю, лицом к темному лесу. В его руках была простая деревянная дудочка, но он не играл на ней. Она просто лежала на коленях. Он пел. На том же странном, гортанном языке, что и Мавра во время ритуала.

"Ай, лой, лой, ягорочка..." (Ой, пламя, пламя, ягодка моя...) "На пепелище росточек..." (На пепелище росток...) "Ягода ала, колюча..." (Ягода алая, колючая...) "Вечный огонь – маячок..." (Вечный огонь – маяк...) "Сердце сожгла, обуглила..." (Сердце сожгла, обуглила...) "Пепел в ладонях ношу..." (Пепел в ладонях ношу...) "Вечный огонь не угаснет..." (Вечный огонь не угаснет...) "Пока есть что жечь в тиши..." (Пока есть что жечь в тиши...)

Слова были чужими, но чувство пробивалось сквозь язык. Бесконечная усталость. Боль потери. Принятие вечного проклятия. Одиночество на вершине Башни из собственного пламени.

Индирра прижала ладонь ко рту, чтобы не выдать себя всхлипом. Она видела, как его плечи, обычно такие прямые и уверенные, слегка ссутулились под тяжестью невидимой ноши. Видела, как лунный свет серебрил медно-огненные волосы, делая их вдруг… обычными. Просто волосами. Видела профиль – гордый нос, сильный подбородок – но теперь тень на нем лежала не от власти, а от глубокой, вековой печали.

Это был тот самый человек из видения в олове. Искаженный болью. Одинокий на своей огненной вершине. Кормящий Вечный Огонь тем, что должно было принадлежать любви. "Пепел в ладонях ношу..."

Песня оборвалась на полуслове. Игнис не пошевелился, будто застыл. Затем он медленно поднял голову, не оборачиваясь, но его поза мгновенно изменилась – спина выпрямилась, плечи расправились. Тоска исчезла, смытая привычной маской.

– Вылезай, мышка, – его голос прозвучал резко, но без прежней ледяной ярости. Была лишь усталая раздраженность. – Или цыганские баллады так очаровали твое деревенское ушко?

Индирра, застигнутая врасплох, вышла из-за дерева. Сердце колотилось. Она видела его без прикрас. Слышала его боль. Теперь он видел, что она видела и слышала. Между ними повисло тяжелое, насыщенное невысказанным молчание.

– Мавра… – начала она, не зная, что сказать, желая как-то заговорить этот провал. – Она… гадала мне. На олове.

Игнис повернулся на камне. Его золотые глаза в лунном свете казались почти серебристыми. Безразличными.

– А. Старухины страшилки. – Он махнул рукой, и между его пальцами проскочила крошечная искра, осветившая на миг его насмешливо-презрительное выражение лица. – И что же нашептала тебе старая ворона? Грядущие беды? Погибель от огня? Несчастную любовь?

Индирра молчала. Как сказать ему про Влюбленных и Башню? Про пепел и Вечный Огонь? Про его собственную песню?

– Она сказала… что твое пламя сожжет меня, если… – она запнулась, – если я отдам сердце. Показала… карты. Влюбленные. И Башню. В огне.

На лице Игниса не дрогнул ни один мускул. Но в его глазах, в самой их глубине, где секунду назад было лишь презрение, мелькнуло что-то быстрое и острое. Как вспышка гнева? Или… страха?

– Карты? – он произнес слово тихо. Слишком тихо. – Какие карты?

– В чаше… из олова… я видела образы. Как карты. Влюбленные… и Башня. Огненная Башня.

Он встал с камня. В его движении была внезапная, сокрушительная сила. Он шагнул к ней, не приближаясь вплотную, но его присутствие вдруг заполнило всю поляну, стало давящим.

– Образы в олове? – Его голос был низким, опасным. – И ты веришь этим теням? Этим старушечьим бредням? – Он резко повернулся, будто не в силах смотреть на нее. – Она всегда суетится из-за ерунды! Предсказывает гибель, несчастья, как будто в жизни и без них мало!

Он поднял руку. Не к ней. К темноте леса. На его ладони вспыхнул не крошечный огонек, а шар пламени. Багровый, яростный, размером с яблоко. Он горел не светом, а яростью.