Индирра отпрянула, но было поздно. Тяжелая занавеска отдернулась, и он предстал перед ней. Высокий, могучий, с обнаженным торсом, по которому струились капли пота, смешанные с темными подтеками крови у запястья. В его руке все еще был тот зловещий кинжал. Запах крови, железа и пепла ударил ей в нос.

– Мышка-подслушка, – он произнес ее прозвище с ледяной интонацией, в которой не осталось ни капли прежней насмешки. Только угроза.

Его взгляд скользнул по ее бледному, искаженному ужасом лицу, по ее рукам, испачканным пеплом и углем.

– Любопытная до смерти.

Он сделал шаг вперед. Индирра отступила, наткнувшись спиной на холодную стену фургона. Выхода не было. Его аура жара и силы снова сомкнулась вокруг нее, но теперь в ней не было гипнотического обаяния шоу. Теперь она душила.

– Я… я ничего… – начала она, но голос предательски сорвался.

– Ты видела, – он перебил ее, не повышая тона.

Еще один шаг. Расстояние между ними сократилось до полуметра. Она видела тонкую линию свежего шрама на его ладони, еще влажную от крови и пепла. Видела бесконечную глубину его золотых глаз, в которых теперь плясали настоящие язычки пламени.

– Видела, как Дух Огня платит по счетам. Дорого платит. Или дешево? – Его губы искривились в гримасе, не имеющей ничего общего с улыбкой. – Зависит от точки зрения.

Он поднял руку с кинжалом. Не для удара. Он медленно, с ледяной театральностью, повернул клинок в пальцах. Капли его темной крови, еще не успевшие засохнуть, стекали по обсидиановому лезвию.

Он поднес острие к ее горлу. Холод металла прикоснулся к коже чуть ниже кадыка.

Индирра вжалась в стену, застыв. Сердце бешено колотилось, глотая воздух. Ужас парализовал.

Но сквозь ужас пробивалось то самое темное любопытство, смешанное с острым, почти болезненным состраданием к нему, к этой ужасной цене его силы. И к себе – к тому, что внутри нее что-то отозвалось на это.

– Любопытство, – прошептал он, наклоняясь так близко, что его дыхание, горячее и пахнущее дымом, опалило ее щеку, – убило не только кошек, глупышка. Оно сожгло целые города. Сломало богов. – Острие слегка надавило, и она почувствовала острую, точечную боль – обещание того, что может последовать. – Хочешь попробовать? Узнать, каков на вкус истинный огонь? Цену истинной силы?

Индирра не отводила глаз от его лица. От шрама на его ладони. От той невысказанной, глубокой усталости, что все еще таилась где-то в глубине его взгляда, несмотря на ярость.

Страх кричал в ней, требовал закрыться, отречься, убежать. Но было и другое. Желание понять. Жалость к нему, запертому в этом цикле боли и силы. И тот опасный, темный шепот соблазна: А что, если это единственный путь к настоящей силе? К свободе, которую не отнять?

– Боль… – ее голос был хриплым шепотом, почти неслышным. Она видела, как пламя в его глазах чуть дернулось. – Это… единственное топливо? Нет ли… другого пути?

Вопрос повис в воздухе, смешавшись с запахом крови, пепла и ее собственного страха. Его лицо не дрогнуло. Но давление острия у ее горла чуть ослабло. На долю секунды.

Золотые глаза впились в нее с такой пронзительной интенсивностью, что ей показалось, он видит не ее лицо, а самые темные уголки ее души, где прятались и страх, и сострадание, и тот опасный отклик на его тайну.

– Для меня? – его губы растянулись в безрадостной, страшной усмешке. – Нет, мышка. Путь один. Сквозь боль. Сквозь пепел. Сквозь кровь. Все остальное – иллюзия. Как огонь в ладонях глупца. Красиво, но… – Он резко отдернул кинжал, и клинок с тихим звоном вонзился в деревянную стойку рядом с ее головой, едва не задев волосы. – …обжигает только его самого.

Он развернулся и ушел вглубь гримерки, к зеркалу, оставив ее одну у стены, дрожащую, с холодным пятном от клинка на горле и с огненным хаосом в душе.

Она знала его страшную тайну. И эта тайна была не просто источником его силы. Она была ключом к его плену.

И теперь Индирра не могла отделаться от мысли: если единственный путь к его силе лежит через боль… что она готова была бы отдать, чтобы однажды разделить эту силу? Или… чтобы освободить его от нее?

Мысль была безумной. Но ожог на щиколотке пульсировал, знак на запястье горел, а в глазах стоял образ его спины, напряженной под ударом кинжала, и той мимолетной, всепоглощающей усталости, что следовала за ритуалом. Сострадание и темный соблазн сплелись в тугой узел, который, она чувствовала, уже нельзя было развязать.

Глава 5: Песня пепла и знамение огня

Лагерь жил в предвкушении Солнцестояния. Воздух вибрировал от стука молотков, возводящих праздничные помосты, смеха женщин, плетущих гирлянды из полевых цветов и алых лент, и пряных запахов готовящихся угощений.

Но для Индирры мир сузился до жгучей тайны, открытой в душной гримерке.

Образ Игниса с кинжалом, его кровь, превращающаяся в пепел, и его вопрос: "Хочешь попробовать?" – преследовали ее.

Соблазн темной силы и острое сострадание сплелись в тугой, болезненный узел под грудиной. Знак на запястье, обычно лишь теплый, теперь иногда пульсировал в такт ее мыслям, напоминая о его прикосновении.

Именно в этом состоянии смятения ее нашла Мавра. Старая цыганка появилась бесшумно, как тень, возле фургона, где Индирра пыталась отдраить до блеска медные подсвечники от шоу Игниса.

– Дитя леса, – голос Мавры был сухим, как шелест прошлогодней листвы, но в нем не было обычной отстраненности. Была… настороженность? – Луна на ущербе, ночь тиха. Время спросить у Огня о дорогах, что впереди. Пойдем.

Это не было предложением. Это был приказ, облеченный в ритуальную форму.

Индирра почувствовала ледяную полосу страха вдоль позвоночника. Предчувствие?

Но отказаться было равносильно признанию в слабости, в страхе перед знанием. А страх был топливом. Топливом для огня… и для ее собственной решимости понять.

Она молча отложила тряпку, вытерла руки о грубую ткань платья, оставив медные разводы, и последовала за сгорбленной фигурой.

Мавра привела ее не к своему фургону, а к небольшой, отдаленной поляне у самого края леса. Здесь уже было приготовлено место ритуала. Не ковер с картами Таро.

Посредине поляны, на голой земле, горел небольшой, но очень горячий костер из сухих, смолистых веток. Рядом стоял низкий треножник из кованого железа, а на нем – небольшая, глубокая чугунная чаша с толстыми стенками.

Внутри чаши что-то темное и тяжелое уже плавилось на жарком огне костра, издавая тихое, зловещее шипение и испуская едкий металлический запах. Олово. Индирра узнала запах.

– Гадание на расплавленной судьбе, – прошептала Мавра, ее темные, как смоль, глаза отражали прыгающие языки пламени. – Огонь плавит металл, металл принимает форму грядущего. Читать будем по бликам, по пару, по тому, как остывает истина. Садись. Не шевелись. Не дыши громко. Огонь слушает.

Индирра опустилась на колени на холодную землю напротив чаши, чувствуя, как жар костра обжигает лицо, а страх сковывает внутренности. Мавра взяла длинную, обугленную на конце палку и помешала расплавленное олово в чаше.

Оно зашипело яростнее, забулькало, заискрилось крошечными брызгами смертельно горячего металла.

Старуха забормотала что-то на странном, гортанном языке, похожем на шум ветра в пещерах. Ее движения стали резче, почти танцующими вокруг треножника.

– Вопрос в сердце твоем, дитя, – проговорила она, внезапно перейдя на понятный язык, но не глядя на Индирру. Ее взгляд был прикован к бурлящей серебристо-серой поверхности металла. – Вопрос о пути. О пламени. О цене. Огонь ответит.

Она резко выдернула палку и отступила на шаг. На мгновение в чаше установилась почти зеркальная гладь.

Индирра затаила дыхание. И тогда на поверхности расплавленного олова начали появляться образы. Не четкие картинки, а тени, блики, силуэты, рожденные игрой пламени костра, парами и внутренним напряжением самого металла.

Сначала она увидела две фигуры. Они сливались в объятии, как в страстном танце, их очертания были плавными, почти единым целым. Сердце Индирры екнуло – Влюбленные.