– На сегодня хватит, – сказал он резко, поворачиваясь спиной к углям. Он поднял руку, и пламя на ложе вдруг схлопнулось, угли мгновенно потемнели, покрываясь пеплом, лишь слабо тлея в центре. Жар в шатре стал спадать. – Уходи. И пусть этот ожог напоминает тебе: один неверный шаг – и танец закончен. Навсегда.

Индирра стояла, дрожа всем телом. Боль в щиколотке была реальной, огненной. Знак на запястье горел синхронно с ней.

Но сильнее всего горело воспоминание. Память о падении в его объятия. О нечеловеческой силе его рук. О пронизывающем золотом взгляде, в котором не было насмешки. О странной, контрастной прохладе его прикосновений на ее обожженной коже. И о его словах, произнесенных шепотом, который обжег сильнее углей: "Ты еще не готова".

Она не была готова. Она это знала. Но впервые с момента побега из Буйволовичей она почувствовала не только страх и ярость. Она почувствовала нечто опасное, манящее и невероятно сложное. Желание вернуться.

Вернуться в этот жаркий шатер. Вернуться к огню. Вернуться к нему. Чтобы доказать. Себе? Ему? Что она сможет научиться не просто ходить по углям. Но и танцевать с самим Духом Огня. Даже если этот танец оставит шрамы глубже, чем ожог на щиколотке.

Глава 4 Кровь и пепел

Цирк «Пламенные Судьбы» был живым существом, пульсирующим ритмом тамбуринов, криками восторженной толпы и всполохами невероятных огней.

Но для Индирры этот вечер стал первым, когда она ощутила себя не чужим придатком, а... частью чего-то большего. Не артисткой, нет. Пока лишь тенью у кулис, подающей реквизит, убирающей пепел после номеров. Но она была внутри этого магического механизма. И главным его сердцем, его ядром, был Он.

Шоу Игниса.

Она наблюдала за ним из-за тяжелого бархатного занавеса, спрятавшись в густой тени.

Он был богом на арене. Пламя не просто слушалось его – оно было им. Оно лилось из его рук водопадами золота и багрянца, взвивалось ввысь фениксами, обвивало его тело живыми змеями света, не причиняя вреда.

Он шагал по ковру из раскаленных углей, будто по утренней росе, его смех – низкий, чарующий – смешивался с шипением пламени и восторженными воплями толпы. Его костюм – черная кожа, расшитая крошечными зеркальцами, отражавшими тысячи огней – превращал его в ходячую звезду. Его медные волосы пылали в отсветах.

Золотые глаза метали молнии в зал, гипнотизируя, завораживая. Он излучал такую мощь, такую абсолютную власть над стихией, что у Индирры перехватывало дыхание.

Страх смешивался с восхищением, с чем-то острым и запретным, что кольнуло внизу живота, когда он, проходя близко к кулисам, бросил мимолетный, испепеляющий взгляд прямо в ее укрытие. Он знал, что она там.

После финального салюта, когда огненный дракон, выдохнутый им, растворился в дыму под гром оваций, Индирра почувствовала странную опустошенность. Магия рассеялась, оставив лишь запах гари, пота и воска.

Она помогала убирать арену, ее движения были механическими. Щиколотка, обожженная во время ночной тренировки, ныла под повязкой, напоминая о его прикосновении, о той пронзительной прохладе его пальцев на раскаленной коже. О его словах: "Ты еще не готова".

Она несла корзину с остывшими, почерневшими углями в сторону задних выходов, мимо ряда маленьких, завешанных тканью гримерок. Большинство уже опустели, артисты спешили к кострам и праздничному ужину после удачного шоу. Но из-за тяжелой, темной занавески самой дальней гримерки – той, что принадлежала Игнису – доносился звук. Не звук триумфа. Сдавленный стон. Глухой, как от боли.

Индирра замерла. Корзина с углями вдруг стала невыносимо тяжелой. Разум кричал: Уйди! Не лезь! Но ноги, будто движимые тем же необъяснимым влечением, что тянуло ее к огню, понесли ее вперед.

Она бесшумно поставила корзину, краем глаза отметив, как пепел на ее руках смешался с потом, оставив серые разводы.

Осторожно, затаив дыхание, она раздвинула тяжелую ткань занавески ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь.

Игнис сидел спиной к выходу на низком табурете. Его великолепный кожаный камзол был сброшен на пол. Он был обнажен по пояс. В тусклом свете единственной керосиновой лампы его спина, мощная и рельефная, казалась высеченной из бронзы.

Но не это привлекло ее взгляд. В его правой руке, сильной и уверенной, был кинжал.

Не орудие сцены. Настоящий. Древний. Клинок из темного, тускло мерцающего металла, похожего на обсидиан, с рукоятью, выточенной из желтоватой кости, покрытой странными, переплетающимися рунами. Лезвие было узким, смертельно острым.

Индирра замерла, леденея от предчувствия. Она видела напряжение в его широких плечах. Видела, как его левая рука, сжатая в кулак, лежит на колене. И видела, как он подносит острие кожаной ладони своей правой руки.

Движение было быстрым, точным, лишенным колебаний. Глубокий, ровный разрез. Темная, почти черная в тусклом свете, кровь хлынула обильно, заструившись по запястью и каплями упав на грязный деревянный пол.

Индирра подавила вскрик, впиваясь пальцами в ткань занавески. Боль должна была быть адской. Но Игнис не издал ни звука. Только его спина чуть сильнее выгнулась, мускулы напряглись, как тетива.

И тогда произошло нечто невообразимое.

Кровь… не просто текла. Она шипела. Словно капли падали не на дерево, а на раскаленную плиту.

И там, где она касалась кожи у края раны, где должна была быть открытая плоть… появлялся пепел. Серый, мелкий, как пыль. Он высыпался из разреза, смешиваясь с темной кровью, будто рана была наполнена не плотью и кровью, а горсткой холодного пепла.

И по мере того как пепел высыпался, разрез… затягивался. Не как живая плоть, заживающая. А как трещина в раскаленной глине, которую засыпают и утрамбовывают. Кровотечение замедлялось, останавливалось.

Кожа стягивалась, оставляя после себя лишь тонкую, темную линию – шрам, похожий на те, что она уже видела у него на груди. Шрам из пепла и застывшей крови.

Весь процесс занял считанные секунды. От глубокой, кровавой раны до тонкого, пепельного шрама.

Игнис опустил кинжал, его плечи слегка опустились. Он сделал глубокий, шумный вдох, как человек, вышедший из воды.

И в этот миг Индирра увидела то, что было не для ее глаз. Как только шрам затянулся, по его спине пробежала легкая, едва заметная дрожь. Не от боли. От чего-то другого. От опустошения? От… насыщения?

Его осанка, только что излучавшая нечеловеческую мощь на арене, на мгновение сникла. Голова чуть поникла. В свете лампы его медные волосы у виска показались на долю секунды… тусклее? Как будто пламя в них чуть пригасло.

Это была та же мимолетная тень уязвимости, что мелькнула после первого ожога на ее запястье, но теперь – усиленная, кричащая о цене. Цене его силы. Боль. Он черпает силу из боли. Своей? Чужой?

Ужас сжал ее горло ледяной рукой. Сострадание – острое и беспомощное – кольнуло в грудь.

Но было и нечто третье. Темное, скользкое, пугающее своей силой. Соблазн. Соблазн такой мощи, которая покупается ценой страдания. Которая превращает кровь в пепел, а боль – в огненные фонтаны. Которая позволяет повелевать стихией.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В ее собственной груди, в глубине души, израненной неволей и страхом, что-то отозвалось на это темное знание глухим, неразумным гулом. А если бы я могла?..

Стеклянный флакон с маслом для лампы, стоявший на тумбочке у входа, соскользнул под ее дрожащей рукой и разбился с оглушительным звоном.

Игнис вздрогнул и обернулся так быстро, что его движение было почти невидимым. Золотые глаза, еще секунду назад казавшиеся потухшими, вспыхнули яростным, хищным светом. В них не было ни усталости, ни уязвимости. Только холодная ярость и… опасность. Смертельная опасность.

– Кто там? – его голос был тихим, как шипение змеи, но он резал тишину, как тот самый кинжал.