Томилла коснулась ошейника. Шипы впились в палец, и капля крови упала на снег. Лань вздрогнула, а в месте метки суженой пробежала судорога.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Неужели… — она обняла шею животного, чувствуя холод его шкуры. — Это тоже часть тебя?

Лес молчал. Но где-то в глубине, за стеной деревьев, зазвенел колокольчик. Зовущий. Манящий.

Томилла погасила костёр и шагнула назад.

Глава 8 Выход за пределы

Дождь стучал по ставням, выбивая ритм её тревоги. Томилла прижала ладонь к метке суженой — та пульсировала, словно под кожей билось второе сердце.

С тех пор как вернулась из леса, окна её хижины покрывались инеем даже в зной, а в углах вились клубы тумана, пахнущие хвоей и горечью полыни.

Она потянулась за кружкой чая, когда услышала скрип половиц. Не свойственный шагам матери. Медленный, влажный, будто кто-то шёл босиком по мокрым листьям.

— Зря сменила замóк, — раздался голос за спиной.

Кружка разбилась о пол. Томилла медленно обернулась.

Карачун стоял в углу, прислонившись к стене. Его пальцы впились в деревянные панели, оставляя синие прожилки инея. Одежда — чёрные лохмотья из коры и мха — струилась по телу, как живая. Но больше всего пугали глаза — теперь полностью человеческие, карие, с золотистыми искорками.

— Ты… здесь? Ты не можешь… — Томилла отступила к печи, хватая кочергу.

— Не могу? — Он усмехнулся, и в углах губ заплескалась тень. — Лес — это я. Где растёт хотя бы один корень, там моя кровь.

Туман сгустился, обвивая её лодыжки. Томилла взмахнула кочергой, но железо прошло сквозь него, как сквозь дым.

— Что ты сделал с мальчиком? С девушкой? — выдохнула она, чувствуя, как метка жжёт рёбра.

— Подарки, — он щёлкнул пальцами. На столе материализовалась детская кукла — та самая, что принадлежала дочери мельника. Её платье было покрыто инеем. — Напоминания. Чтобы ты не забывала, кто твой господин.

Томилла швырнула кочергу. На этот раз он не исчез. Металл ударил его в плечо, оставив вмятину, из которой сочилась смола вместо крови.

— Злишься? — он шагнул вперёд, и пол под ним покрылся трещинами. — Хочешь ударить ещё?

Его ладонь схватила её запястье. Томилла ожидала боли, но его пальцы дрожали. Холодный туман обволок их, превращая комнату в ледяной грот.

— Зачем ты здесь? — прошептала она, пытаясь вырваться.

— Ты звала. — Он прижал её руку к своей груди. Под тонкой кожей пульсировал символ суженой, зеркальный её. — Каждой каплей крови. Каждым криком во сне.

Его губы коснулись её шеи. Не укус — почти поцелуй. Томилла замерла, чувствуя, как тело предательски откликается. Грудь потяжелела, между ног заныло.

— Ненавижу тебя, — выдохнула она, но бёдра сами прижались к его.

— Знаю, — он провёл языком по её ключице, и метка вспыхнула синим пламенем. — Поэтому это будет так сладко.

Его рука рванула пояс юбки. Ткань рассыпалась инеем. Томилла вскрикнула, но крик превратился в стон, когда его пальцы впились в её бёдра. Холод жёг, но внутри всё горело.

— Смотри, — он заставил её обернуться к зеркалу. Их отражения сливались в танце света и тени. — Даже здесь, в твоём жалком мирке, ты принадлежишь мне.

Он вошёл в неё резко, без предупреждения. Томилла вскрикнула, впиваясь ногтями в стол. Зеркало треснуло, но её тело, преданное магией символа, приняло его полностью.

— Чувствуешь? — он дышал ей в ухо, ритм движений сбивчивый, почти нервный. — Даже ненавидя, ты не можешь жить без этого.

Она пыталась молчать, но с каждым толчком волна наслаждения накатывала выше. Метка пульсировала, связывая их в единый клубок боли и желания. Когда он впился зубами в её плечо, Томилла кончила с рёвом, разбив кулаком стекло зеркала.

Карачун отступил, держась за стену. Его тело мерцало, как мираж.

— Ты… слабее здесь, — поняла она, видя, как смола сочится из новых ран.

— Умна, — он усмехнулся, вытирая губы. — Да, слабее. Но недостаточно для того, чтобы быть слабым.

Он исчез, оставив после себя лишь иней на полу и запах горелой хвои. На столе лежала ветка чертополоха — её цветы были вырезаны изо льда.

Томилла опустилась на колени, дрожа. Между ног струилась кровь, смешанная с его смолой. Метка суженой светилась тускло, будто дразня.

За окном завыл ветер. Теперь в нём слышалось не одно, а множество голосов. Лес звал. Но не её.

Он звал домой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 9 Первая капля сомнения

Туша оленя рухнула на порог с глухим стуком, забрызгав стены хижины тёмной кровью. Томилла вздрогнула, отпрянув от котла с кипящим кореньями. Карачун стоял в дверном проёме, за спиной у него клубился туман, а в руках дымился кусок ещё тёплой копченой оленины — деликатес, который селяне берегли для праздников.

— Ешь, — бросил он, швырнув мясо на стол. Глаза избегали её взгляда. — Ты стала похожа на скелет, обтянутый кожей. Мне не интересно иметь труп.

Томилла сжала нож крепче. Метка суженой на животе заныла, будто предупреждая: не провоцируй. Но неделя полуголодного существования взяла своё — пальцы сами потянулись к еде.

— Отравлено? — спросила она, разрывая мясо зубами.

Он фыркнул, скрестив руки. Иней на его плечах таял, капая на пол.

— Если бы я хотел тебя убить, ты бы уже гнила в болоте.

Он повернулся уходить, но Томилла вдруг закашлялась — пережёванный кусок застрял в горле. Карачун замер, затем резко рванул её за волосы, прижав к стене.

— Глупая тварь, — прошипел он, впиваясь пальцами в её челюсть. — Даже есть не умеешь без меня?

Его ладонь ударила по спине. Томилла выплюнула мясо, но вместо гнева ощутила… тепло. Символ суженой пульсировал, направляя по жилам волну странного облегчения.

— Зачем? — хрипло спросила она, когда кашель стих.

Он отшвырнул её, как надоевшую игрушку.

— Я не позволю тебе умереть от собственной глупости. Только от моих рук.

Ночью он вернулся. Томилла проснулась от ледяного прикосновения на бёдрах — там, где неделю назад его клыки оставили рваные раны.

— Не двигайся, — приказал он, прижимая её к кровати. Пальцы, обычно грубые, дрожали.

— Собираешься снова изуродовать? — она попыталась вырваться, но его колено прижало её таз.

— Если будешь дёргаться — да.

Его ладонь легла на рану. Боль пронзила тело, заставив вскрикнуть, но почти сразу сменилась теплом. Томилла зажмурилась — сквозь ресницы видела, как синий свет символа струится из его рук в её плоть. Мясо срасталось, оставляя розовый шрам.

— Зачем? — повторила она, когда он отпустил её.

Карачун встал, отряхивая руки, будто испачкался.

— Эти шрамы портили мю метку.

Но когда он вышел, Томилла заметила: старые следы от корней на его спине тоже затянулись.

Он стал приходить каждую ночь. Лечил раны, которые сам нанёс, всегда находя оправдания:

— Эта царапина криво заживает. Мешает.

— Твой хриплый голос режет слух. Пей это.

Однажды принёс шкуру рыси — грубо выделанную, колючую, но тёплую. Швырнул ей под ноги:

— Лес не оценит, если ты замёрзнешь.

Томилла наблюдала, как он сидит у очага, выстругивая из сосновой ветки ложку. Его движения были резкими, но точными. Символ на его груди светился тускло, будто уснул.

— Почему ты это делаешь? — рискнула спросить она.

Ложка треснула пополам. Он вскочил, прижимая её к стене. В глазах бушевала буря, но пальцы, сжимавшие её шею, не давили.

— Потому что ты моя, — прошипел он, и дыхание пахло мятой вместо крови. — Твоя боль, твой страх, твой последний вздох — всё принадлежит мне. Даже твоё исцеление.

Его губы в сантиметре от её. Сердце Томиллы бешено стучало. Она ждала укуса, удара…

Он оттолкнул её, исчезнув в облаке инея. На полу осталась недорезанная ложка.