С тех пор его визиты стали тише. Иногда он просто сидел на крыше, наблюдая, как она собирает травы. Однажды оставил связку сушёной клюквы — той самой, что росла только у Чёрного Ручья.

Но однажды ночью всё изменилось.

Томилла проснулась от жара между ног. Метка пылала, а в комнате пахло грозой. Он стоял над кроватью, сжимая в руках её окровавленную рубаху — ту, что она спрятала после первой ночи насилия.

— Ты хранишь это, — произнёс он голосом, в котором смешались ярость и что-то сломанное. — Как трофей? Как напоминание?

— Как доказательство, что ты монстр, — выдохнула она, но тело предательски потянулось к нему.

Он разорвал рубаху, обнажив шрамы на её груди.

— Ты права, — он прижал окровавленную ткань к её губам. — Но этот монстр… — его пальцы скользнули между её бёдер, — …единственный, кто знает, как заставить твоё тело петь.

Его прикосновения были иными — медленными, исследующими. Даже когда боль сменялась наслаждением, в движениях читалась неуверенность.

— Ненавижу тебя, — шептала Томилла, обвивая ногами его поясницу.

— Знаю, — он впился зубами в символ суженой, заставив её взвыть. — Поэтому я никогда не остановлюсь.

Но когда волна накрыла их, он прижал её к груди, как спасающийся утопающий. И секунду — лишь секунду — его пальцы коснулись её волос нежно.

Утром она нашла у порога ветку черёмухи. Цветы, обычно ядовитые, пахли мёдом.

Томилла раздавила лепесток в пальцах. Капля нектара обожгла кожу, оставив след в форме слезинки.

Где-то в лесу запел соловей. Но песня звучала как рыдание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 10 Исповедь у костра

Костер трещал, выплёвывая искры в звёздное небо. Томилла сидела, обхватив колени, следя за тем, как Карачун перебирает угли длинной веткой. Его тень плясала на соснах, то удлиняясь в монстра, то сжимаясь до размеров человека. Символ суженой на её животе ныл, как рана перед дождём.

— Зачем ты привёл меня сюда? — спросила она, срывая стручок акации. Место было знакомым — поляна у Чёрного Ручья, где он когда-то пытался утопить её душу.

— Чтобы ты видела, — он ткнул веткой в огонь, поднимая вихрь золотых искр. — Как горит то, во что ты превратила меня.

Он сбросил плащ из мха, обнажив торс. В свете пламени Томилла увидела — символ на его груди теперь переплетался со шрамами. Как корни, опутавшие сердце.

— Расскажи, — неожиданно для себя попросила она. — Почему ты стал… таким.

Карачун замер. Угольки в его глазах вспыхнули синим.

— Хочешь знать, какую боль ты мне причинила? — Он резко встал, загородив луну. — Хочешь услышать, как она — ты прежняя — разорвала мне душу?

Томилла отпрянула, но он уже был рядом. Его пальцы впились в её плечи, швырнув на груду шкур у костра.

— Хочешь правды? Получи!

Его поцелуй был укусом. Губы впились в её шею, зубы сжали ключицу. Томилла вскрикнула, но крик превратился в стон, когда его рука рванула пояс платья.

— Видишь? — Он прижал её ладонь к своему сердцу. Под кожей билось что-то твёрдое — шип, обвитый плотью. — Это всё, что от меня осталось. Благодаря тебе.

Он вошёл в неё резко, без подготовки. Томилла выгнулась, царапая спиной шкуры. Боль смешалась с огнём, разливаясь по жилам.

— Мы любили здесь, — прошипел он, двигаясь с яростью, от которой трещал костёр. — Ты клялась у этого ручья. Целовала шрамы, оставшиеся после охоты. А потом…

Его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки. Где-то в глубине памяти Томиллы вспыхнул образ — девушка в платье из крапивы, протягивающая нож жрецу.

— …позвала их. Отдала меня лесу, чтобы спасти свою жалкую деревню.

Томилла закричала, но не от его движений. Картины врывались в сознание:

Она, прежняя, привязывает его к дубу. Его крики. Первый удар жреческого ножа. Корни, прорастающие сквозь плоть. Её слёзы, смешанные с дождём. «Прости…»

— Я ждал, — Карачун впился зубами в её плечо, как когда-то вгрызались корни в его тело. — Тысячу лет ждал, чтобы ты вернулась. Чтобы разорвать.

Он перевернул её, прижимая лицом к земле. Грубые толчки сотрясали тело, но Томилла больше не боролась. Её пальцы впились в мох, вырывая клочья.

— А теперь… — его голос надломился. Он прижался лбом к её спине, замедляя ритм. — Теперь я не могу.

Томилла почувствовала влагу на коже — не пот. Слёзы. Его слёзы.

Она перевернулась, заставив его встретить взгляд. Его лицо, искажённое болью, было человеческим.

— Почему? — прошептала она, касаясь щеки.

Карачун вздрогнул. Его движения стали мягче, глубже. Рука дрожала, обвивая её талию.

— Потому что даже сквозь ненависть… — он впервые поцеловал её губы, не кусая, — …я узнаю тебя.

Волна накрыла их одновременно. Томилла вскрикнула, впиваясь ногтями в его спину. Он зарычал, прижимая её к себе так сильно, что рёбра затрещали.

Они лежали у догорающего костра, когда он заговорил снова.

— Они вгоняли в меня кол из омелы, — его пальцы водили по её животу, где символ светился приглушённо. — Чтоб привязать к земле. А ты стояла и смотрела.

Томилла прижала ладонь к его груди. Шип под кожей пульсировал в такт её сердцу.

— Я помню, — неожиданно сказала она. — Помню, как умоляла их остановиться.

Он резко сел, вырвавшись из объятий.

— Лжёшь!

— Нет. — Она коснулась символа на его груди. Золотые нити света протянулись к её пальцам. — Я пыталась перерезать верёвки. Но жрецы скрутили меня.

В костре вспыхнул столб пламени. Тени на деревьях ожили, показывая сцену из прошлого:

Девушка бьётся в руках стражников. Нож выпадает из её дрожащих пальцев. «Кирилл!» — её крик сливается с его рёвом, когда первый корень пробивает рёбра.

Карачун — Кирилл — зажмурился.

— Зачем ты показываешь мне это?

— Потому что это правда, — Томилла обняла его сзади, чувствуя, как дрожит его тело. — Мы оба были жертвами.

Он обернулся, в глазах бушевали столетия боли.

— Тогда зачем? — его губы коснулись её со слезами. — Зачем ты вернулась?

— Чтобы освободить тебя, — прошептала она, целуя шип в его груди. — И себя.

Его руки впились в её волосы, притягивая ближе. Поцелуй был солёным от слёз и сладким от давней тоски. Когда он вошёл в неё снова, это было не насилием, а мольбой.

Под утро Томилла проснулась от его голоса. Он стоял у ручья, разговаривая с отражением — своим прежним «я» в доспехах из коры.

— Она не та, — звучало эхо из воды. — Убей её, пока не поздно.

— Не могу, — ответил Карачун, сжимая кулаки. — Я…

— Ты слаб, — зашипело отражение. — Она снова погубит тебя.

Томилла встала, не скрываясь. Отражение исчезло.

— Возможно, он прав, — сказала она, подходя.

Карачун не повернулся, но его рука потянулась к ней сама.

— Тогда пусть это будет конец, — прошептал он. — Но не сейчас.

Они вернулись к костру, где золою был написан древний символ — два переплетённых кольца. Символ, который когда-то вырезали на свадебных чашах.

И когда он взял её в последний раз перед рассветом, в его движениях была не ярость, а отчаянная надежда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 11 Перерождение через благодарность

Туман стелился по земле, как дым погребального костра. Томилла шла по краю болота, обжигая босые ступни о заиндевевший мох. В корзине за спиной позвякивали склянки с мазью из медвежьего жира — последнее, что могла предложить деревня взамен зерна. Селяне боялись её теперь больше, чем чумы, но всё ещё брали лекарства, подбрасывая у порога клочья шерсти или ржавые гвозди. «Плата за услуги ведьмы», — шептались за спиной.

Шорох заставил её обернуться. Ветви ивы шевелились, хотя ветра не было. Томилла ускорила шаг, но из тумана вынырнули трое: двое мужчин с топорами за поясом и девушка с лицом, изъеденным оспой. Банда бродяг, пахнущих дешёвым самогоном и гнилыми зубами.