— Что ты сделала? — он в ярости швырнул её на землю после очередной неудачной попытки прикоснуться.

— Ничего, — солгала она, пряча окровавленные пальцы за спину. — Может, лес наконец отвергает тебя?

Его удар отправил её в темноту. Но когда очнулась, на губах дрожала улыбка — он боялся.

Ночь побега пахла грозой. Карачун спал, пригвождённый к земле костяными шипами — ритуал «успокоения» леса, как он называл это. Томилла, притворившись покорной, весь день лила пудру из слезных камней в его кубок с дождевой водой.

Теперь он лежал на боку, дёргаясь в кошмаре. Символ на его груди вспыхивал алым, будто предупреждая об опасности.

Томилла подползла к груде камней у входа. Её «клад» — двадцать три осколка, каждый с каплей его боли. Она раздавила их обнажёнными пятками, шепча проклятия, выученные у деревенской знахарки:

— Что порождено страданием, пусть страданием и умрёт…

Ледяная крошка впилась в раны на ногах. Символ суженой взвыл, выжигая плоть, но Томилла стиснула зубы. Когда последний камень рассыпался, воздух дрогнул. Стена из корней перед ней покрылась инеем, затем с треском распалась.

Она побежала. Без оглядки, спотыкаясь о хватающие за лодыжки побеги. Лес ревел, метая шипы и клубы ядовитого тумана, но там, где её босые ступни касались земли, расцветали ледяные цветы. Слезы Карачуна, смешанные с её кровью, выжигали тропу.

Она упала у края леса, когда первые лучи солнца тронули верхушки сосен. Тело обгорело от внутреннего огня — порошок слез пожирал её изнутри, платя за свободу. Томилла выползла на просёлочную дорогу, обернувшись к чащобе.

— Я ненавижу тебя! — прохрипела, выплёвывая кровавую слюну. — Сгнивай в своём проклятом лесу!

Ветер донёс ответ — смех, горький и усталый. Но преследовать её не стал.

Когда деревня показалась вдали, Томилла в последний раз взглянула на метку суженой. Синий символ поблёк, но не исчез.

— Ещё нет, — прошептала она, сплёвывая на землю. — Но скоро.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 7 Ложная свобода

Тени стали длиннее. Солнце, некогда золотившее поля за окном хижины, теперь пряталось за пеленой вечных туч, словно стыдясь за то, что осмелилось коснуться её кожи. Томилла сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, — боль помогала не думать о том, как дрожат её колени. О том, как горит шрам на бедре, оставленный его зубами. О том, что даже спустя неделю после побега, ночи по-прежнему принадлежали ему.

Первый сон пришёл в ту же ночь, как она переступила порог родного дома.

Она стояла в Чёрном Ручье, вода лизала её лодыжки, холодная и вязкая, как кровь. Сзади обняли руки — ледяные, с узорами, похожими на трещины в стекле.

— Скучаю, — прошептал он, и губы коснулись её шеи.

Не зубы, не укус — поцелуй. Нежный, коварный, от которого подкосились ноги.

Томилла попыталась вырваться, но тело не слушалось. Его пальцы скользнули под рубаху, оставляя на рёбрах иней, который жёг, как раскалённое железо.

— Прекрати… — она молила, но её голос звучал как стон.

— Ты же хочешь этого, — он повернул её к себе. Глаза — две синие бездны, затягивающие в пучину. — Каждая клетка твоего тела зовёт меня. Даже здесь.

Его ладонь легла между её бёдер. Холод пронзил плоть, и она проснулась с криком, вскакивая на кровати. Простынь была влажной. И не от пота.

С тех пор сны повторялись. Каждую ночь он приходил иначе: то в образе юноши с лицом, искажённым болью, то как тень с когтями изо льда. Но всегда — прикосновения. Всегда — её тело, предающее её снова и снова.

Днём она пыталась заглушить стыд работой. Собирала травы, помогала матери варить зелья, чинила забор. Но стоило остаться одной, как кожа начинала зудеть. Метка суженой на животе пульсировала, а между ног возникало глухое давление, словно там билось второе сердце.

Сегодня она уронила ступку с полынью, когда её пальцы сами потянулись к шраму на шее. Мать взглянула на неё с укором:

— Ты вся горишь. Опять лихорадка?

— Нет, — солгала Томилла, пряча дрожащие руки за спину. — Просто устала.

Но правда была в окне — в отражении, где её лицо пылало румянцем, а губы были припухшими, будто от поцелуев.

Вечером она попробовала облить себя ледяной водой из колодца. Капли стекали по груди, заставляя соски затвердеть от холода. Но вместо облегчения — волна жара.

Томилла прислонилась к стене, сдерживая стон. Её рука сама потянулась вниз, к тому месту, где пульсация стала невыносимой.

— Нет… — прошептала она, но пальцы уже скользнули под пояс юбки.

Холод. Его холод. Она ощутила его так явственно, будто он стоял за спиной.

Воображаемые пальцы впились в бёдра, воображаемый язык провёл по ключице. Томилла закусила губу, пытаясь подавить волну, но тело взорвалось. Спина выгнулась, пятки впились в землю. Она кончила с его именем на губах, ненавидя себя сильнее, чем когда-либо.

На следующее утро в деревне пропал сын кузнеца, ходивший за хворостом к опушке. Селяне шептались у колодца, бросая на Томиллу косые взгляды:

— С тех пор как она вернулась, лес озверел…

— Дух мстит за побег. Говорят, нашли одежду парнишки у Чёрного Ручья. Всё в инее, будто зима посреди лета.

Томилла прижала ладонь к метке суженой, чувствуя, как та пульсирует в такт её сердцу. Он не просто убивал — он бросал ей вызов.

Ночью он явился снова. На этот раз во сне они были в её комнате.

— Ты плачешь по мне, — он сидел на её кровати, проводя пальцем по мокрой простыне. — Каждую ночь.

— Убирайся, — Томилла прижалась спиной к стене, но одеяло сползло, обнажая грудь.

Он улыбнулся, обнажив клыки.

— Ты сама позвала. Твоя плоть… пахнет голодом.

Его рука рванула её за лодыжку. Томилла упала на кровать, и он оказался сверху, холодный, неумолимый. Его колено раздвинуло её бёдра, а пальцы впились в запястья.

— Посмотри, как ты дрожишь, — он прижался губами к её уху. — Как молишься моему имени, даже когда ненавидишь.

— Я ненавижу тебя! — выдохнула она, но бёдра сами приподнялись, ища контакта.

— Лжёшь. — Он ввёл в неё два пальца, грубо, без подготовки. Томилла вскрикнула, но её тело, предательски тёплое, сомкнулось вокруг них. — Твоё сердце бьётся в ритме моего. Твоя кровь поёт для меня. Ты моя.

Она проснулась с ощущением его пальцев внутри. Реальными ощущениями.

Томилла вскочила, ударившись головой о стену. В комнате никого не было, но между ног сочилась влага, а на бёдрах синели свежие синяки. Она подбежала к умывальнику, сдирая с себя рубаху.

В зеркале её тело было покрыто следами. Отпечатки пальцев на бёдрах. Кровоподтёки на груди. И метка суженой, светящаяся ядовито-синим.

— Довольно, — прошептала она, хватая нож для трав. Лезвие дрожало у запястья. — Довольно!

Но символ вспыхнул, и нож выпал из рук. Тело отказалось повиноваться.

Где-то за окном завыл ветер. Она узнала этот звук — смех Карачуна.

На рассвете пропала ещё одна жертва. Девушка, вышедшая за ягодами. Нашли только платок — обёрнутый корнями и покрытый инеем.

Томилла стояла на краю леса, сжимая в руках свёрток с лечебными травами. Селяне смотрели на неё со страхом и ненавистью.

— Это из-за тебя, — бросила жена кузнеца, швыряя камень. — Уйди. Или он заберёт всех!

Кровь текла из пореза на виске, но Томилла не чувствовала боли. Только жгучую пульсацию метки.

— Хорошо, — сказала она, поворачиваясь к лесу. — Я уйду.

Ночью, когда селяне заперлись в домах, она развела костёр на границе леса. Пламя лизало ветви берёз, но не смело переступить черту.

— Я здесь! — крикнула Томилла, разрывая ворот рубахи. Метка сияла, как маяк. — Приди и возьми меня!

Ветер принёс запах снега и полыни. Тени зашевелились.

Но он не пришёл.

Вместо этого из леса выползла лань — белая, с глазами цвета зимнего неба. На шее у неё висел ошейник из шипов. Животное подошло, положив морду ей на колени.