— Ты всё ещё дышишь, — произнёс Карачун, и в его голосе звенело раздражение. — Лес жаждет твоей смерти, но я… я хочу слышать, как трескаются твои кости.

Томилла закрыла глаза, стараясь не видеть его. Но запах — снег и пепел — проникал даже сквозь веки.

— Убей же, — прошептала она, и это была не просьба, а вызов.

Он рассмеялся. Холодное лезвие коснулось её щеки, оставляя тонкий порез.

— Слишком легко. Ты пока еще не заслужила.

Его рука резко рванула её за волосы, заставляя встать на колени. Томилла вскрикнула — символ суженой отозвался волной жара, смешав боль с тошнотой.

— Смотри, — он прижал её лицо к трещине в полу, откуда сочился чёрный дым. — Лес гниёт из-за тебя. Ты — язва, которую я не могу вырезать.

В дыму мелькали образы: деревья, сбрасывающие листву в разгар лета; ручьи, задыхающиеся тиной; олени с вытекшими глазами. Томилла попыталась отвернуться, но он впился пальцами в её челюсть.

— Это ты убиваешь его! — прошипел он, и его дыхание пахло гниющими ягодами. — Твоя проклятая кровь.

Она плюнула ему в лицо.

Удар был молниеносным. Лезвие вонзилось ей в бедро, пригвоздив к полу. Томилла завизжала, корчась в судорогах, но Карачун уже навис над ней, глаза горящие синим адом.

— Хочешь боли? — он вырвал нож, и кровь брызнула на камни. — Я напою тебя ею до краёв.

Его губы впились в рану, и Томилла завыла. Не от физической боли — от того, как её тело откликалось. Мурашки бежали к животу, грудь тяжелела, а между ног пульсировало предательское тепло. Символ на её коже вспыхнул, и он зарычал, отшвырнув её.

— Дерьмо! — Он схватил её за шею, тряся, как тряпичную куклу. — Ты… ты превращаешь это в…

Он не договорил. Вместо этого швырнул её на камень, разорвав остатки платья. Его прикосновения были грубее обычного — ногти рвали кожу, зубы оставляли кровавые кратеры. Томилла кричала, но с каждым укусом, с каждой царапиной символ суженой гнал по её венам волны огня, смешивая агонию с невыносимым возбуждением.

— Ненавижу! — он вонзился в неё, не давая времени на сопротивление. — Ненавижу, что ты заставляешь меня чувствовать это!

Томилла извивалась, пытаясь вырваться, но её тело предавало. Символ сводил их воедино, превращая боль в порочный танец. Она чувствовала его ярость как собственные эмоции — чёрный вихрь, рвущий душу. Но сквозь него пробивалось нечто иное: острое, жгучее, похожее на голод.

— Перестань… — он задыхался, ускоряя ритм, будто хотел раздавить её своим весом. — Перестань гореть!

Она не могла. Её кровь кипела, символ светился так ярко, что слепил. Карачун вскрикнул — впервые за всё время звук был человеческим. Его пальцы впились в её плечи, и Томилла поняла: он тоже заперт в этом кошмаре.

Когда волна накрыла их, лес вздрогнул. С потолка посыпались осколки чёрного льда, а из трещин в земле выползли корни, покрытые шипами. Карачун откатился от неё, держась за голову, будто боялся, что она взорвётся.

— Уйди, — прошипел он, не глядя. — Пока я не разорвал тебя на куски.

Томилла подползла к стене, обнимая себя, чтобы перестать дрожать. Кровь сочилась из десятка ран, но символ суженой уже затягивал их, оставляя розовые шрамы.

— Ты не можешь убить меня, — прошептала она, поняв это лишь сейчас.

Он обернулся. Его глаза были дикими, волосы встали дыбом, как у раненого зверя.

— Не испытывай меня, — он щёлкнул пальцами, и корни швырнули её в дальний угол. — Я найду способ.

Но когда он исчез в вихре листьев, Томилла рассмеялась. Горько, истерично. Потому что впервые за дни плена у неё появилась надежда.

Ночью он вернулся пьяным. В руках он сжимал кувшин из берёсты, из которого сочилась чёрная смола. Запах опьянял — как гнилые яблоки и дым.

— Ты… — он тыкнул в неё пальцем, едва не падая. — Ты ошибка. Огромная, мерзкая…

Томилла прижалась к стене, но корни тут же приковали её на месте. Он подполз, опрокинув кувшин. Смола растеклась по полу, и в луже замерцали лица — все те, кого он убил.

— Видишь? — он схватил её за волосы, заставляя смотреть. — Они молили о пощаде. А ты… ты даже слёз не пролила.

Его губы скользнули по её шее, липкие от смолы. Томилла скривилась, но символ уже реагировал — тепло разливалось по животу.

— Перестань бороться, — он впился зубами в её губу, пока не хрустнула кожа. — Стань моей тенью. Или я… — икота прервала его.

Он рухнул на неё, обвивая руками, как ребёнок плюшевого медведя. Смола прилипала к коже, но Томилла не шевелилась. Его дыхание стало ровным, а пальцы разжались.

Впервые она увидела его без маски тирана. Лицо юноши, измождённое веками одиночества. Символ на его груди мерцал слабо, как угасающий светлячок.

Она подняла руку, дрожа. Корни ослабли на миг — достаточно, чтобы её ногти коснулись его горла.

Один рывок. Один точный удар.

Но пальцы замерли. Символ суженой вспыхнул, и боль пронзила её, как удар кинжалом. Томилла сдержала стон.

— Проклятье… — прошептала она, опуская руку.

Карачун застонал во сне, прижимаясь к ней. В его объятиях она провела остаток ночи, ненавидя себя за то, что не смогла нажать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 6 Побег

Смеркалось. Лес, словно раскалённый уголь, дышал удушливым жаром. Томилла прижалась спиной к стволу вяза, чья кора, покрытая шрамами от молний, жгла кожу сквозь истончённую ткань рубахи. Символ суженой на животе ныл, будто под ним копошились осы.

Она зажмурилась, вспоминая ту ночь — пьяный запах смолы, его руку, сжимавшую её горло, и… слезу. Одну-единственную, упавшую с его ресниц на камень, когда он, обессилев, уснул. Камень, который к утру покрылся инеем, не таявшим даже под солнцем.

«Слеза духа — ключ от его тюрьмы», — шептали в деревне старухи, когда Томилла, ещё ребёнком, приносила им травы. Тогда она думала, это просто сказка. Теперь же, глядя на шрам от его ножа на бедре, поняла: в каждой легенде есть зёрна правды.

Он вернулся на рассвете, пахнущий кровью и дымом. Томилла притворилась спящей, наблюдая сквозь ресницы, как он швыряет в угол тушу кабана — очередную «жертву» для успокоения леса. Его движения были резкими, угловатыми, будто марионетки на обрывках нитей. Символ на его груди мерцал тускло, как гнилушка.

— Вставай, — пнул её сапогом. — Лес требует очищения.

Томилла поднялась, пряча дрожь в руках. Сегодня он вёл её не к алтарю, а к Чёрному Ручью — месту, где вода бурлила, как кипящее масло, а на берегу лежали камни, усыпанные костями.

— Мой, — он толкнул её к воде. Пальцы впились в её волосы, пригибая к чёрной глади. — Твоя кровь осквернила землю. Омойся.

Томилла замерла, глядя на своё отражение. Лицо, исхудавшее за недели плена. Глаза с лихорадочным блеском. И… движение за спиной. Он повернулся, услышав шорох в кустах.

В этот миг она увидела. На камне у его ног — капля. Прозрачная, с сизым отливом.

Слеза.

Сердце забилось чаще. Карачун, отвлёкшийся на шум, не заметил, как Томилла прижала ладонь к мокрому камню. Холод пронзил кожу, и символ суженой дрогнул — впервые боль сменилась лёгким покалыванием.

Он заставил её провести в воде три часа. Чёрная жижа обжигала ноги, оставляя красные полосы. Но Томилла почти не чувствовала боли — в кулаке, прижатом к груди, она сжимала осколок камня, пропитанный слезой.

— Ты сегодня тиха, — он присел на корточки, наблюдая, как она дрожит на ветру. — Сломалась наконец?

Томилла не ответила. В ушах звенело от напряжения — каждую ночь, пока он спал, она откалывала кусочки от плачущих камней. Прятала их в щели между корнями. Ждала, пока соберёт достаточно.

— Завтра, — он провёл ногтем по её щеке, оставляя кровавую полосу, — начнём с твоих пальцев. По одному.

Когда он ушёл, Томилла разжала ладонь. Кристаллы инея, выросшие на осколке, мерцали в лунном свете.

План созрел на третий день. Она украдкой растирала слезные камни в порошок, смешивая с собственной кровью — единственной жидкостью, которую могла добыть. Символ суженой бунтовал, посылая волны тошноты, но Томилла терпела. Каждый раз, когда он пытался её тронуть, пудра на коже заставляла его дёргаться, будто от удара током.