— Молись, — приказал он внезапно, отстраняясь.

— Кому? — прошипела она, ненавидя дрожь в голосе.

— Мне.

Он щёлкнул пальцами, и корни перевернули её, прижав лицом к мху. Томилла едва успела вдохнуть — его ладонь опустилась на поясницу, холод пронзил тело, будто лезвие. Она вскрикнула, но крик превратился в стон, когда его пальцы впились в бёдра, раздвигая их.

— Посмотри, как ты горишь, — он провёл ногтем по её позвоночнику, и на коже выступили капли крови, тут же застывшие инеем. — Даже лёд плавится в твоём пламени.

Его касания стали грубее. Ледяные ожоги сменялись шквалом щипков, укусов, царапин. Томилла кусала губу до крови, отказывая ему в криках, но тело предавало её снова и снова — мурашки бежали по коже, живот сводило от спазмов, грудь тяжелела, будто наполняясь расплавленным свинцом.

— Проси, — прошептал он, внезапно оказавшись вплотную. Его дыхание смешалось с её. — Проси, чтобы я остановился.

Она молчала, глотая слёзы. Его рука сжала её горло, перекрывая воздух. Зрачки расширились, вбирая весь свет логова.

— Проси! — рык его голоса заставил задрожать стены.

— Убей… — выдохнула она, чувствуя, как метка на запястье пульсирует в такт его ярости. — Убей меня, если можешь!

Карачун замер. Впервые за всё время на его лице мелькнуло что-то, кроме сардонической усмешки. Он отпрянул, будто обжёгшись, и исчез в вихре тумана.

Томилла рухнула на мох, дрожа всем телом. Корни ослабили хватку, но не отпустили. Где-то вдалеке завыл ветер, и ей показалось, что в нём звучит её имя — растянутое, искажённое болью.

Она провела рукой по животу, где его прикосновения всё ещё горели. Метка ответила волной тепла, и Томилла с ужасом осознала — часть её жаждет, чтобы он вернулся.

Ночью он пришёл снова. Без слов, без прикосновений. Сел у её ног, уставившись на светлячков в корнях. Томилла притворилась спящей, наблюдая сквозь ресницы.

— Ты портишь игру, — внезапно сказал он. Его голос звучал глухо, будто из-под земли. — Смерть — это скучно. А ты… ты должна гореть.

Он обернулся, и в его глазах плескалась буря — чёрные вихри с проблесками синего.

— Завтра, — пообещал он, касаясь её щеки. Палец дрожал. — Завтра я научу тебя бояться по-настоящему.

Когда он исчез, Томилла обнаружила на груди цветок — чёрную орхидею с лепестками, острыми как бритвы. Она сжала его в кулаке, ощущая, как шипы впиваются в ладонь. Боль была сладкой.

А внизу живота, там, где он оставил следы, всё ещё тлел огонь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 4 Печать судьбы

Логово Карачуна дышало сегодня иначе. Воздух был густым, как забродивший сок, а светлячки в корнях мигали тревожно, будто предупреждая о буре.

Томиллу разбудил стон — низкий, животный, исходящий откуда-то из стен. Она попыталась подняться, но корни впились в её лодыжки, приковав к ложу из мха. На запястье пылала метка, ритмично пульсируя в такт чужому сердцу.

Он появился беззвучно, как всегда. Но сегодня в его глазах бушевала не ярость, а что-то иное — лихорадочный блеск, словно он горел изнутри. Его пальцы, обычно ледяные, дымились, оставляя на коже Томиллы следы, похожие на пепел.

— Время платить долги, — прошипел Карачун, срывая с неё остатки платья.

Ткань рассыпалась, будто её пережевали тени.

Он щёлкнул пальцами, и корни подняли её тело вертикально, раскинув руки в стороны. Мох под ногами расступился, обнажив каменный алтарь, испещрённый рунами. Томилла почувствовала, как её кровь застывает в жилах — это был не просто ритуал. Это было святотатство.

— Нет! — вырвалось у неё, когда он провёл ногтем по её груди, вычерчивая символ. Боль смешалась с жаром, заставив её выгнуться.

— Ты думала, я позволю тебе уйти? — Его голос дрожал, как натянутая тетива. — Ты принадлежишь мне.

Логово Карачуна погрузилось в зловещую тишину. Даже светлячки в корнях замерли, будто лес затаил дыхание.

Он стоял спиной, разглядывая стену, где корни сплелись в подобие алтаря. На нём лежали кости, обвитые шипами, и нож с рукоятью из оленьего рога.

— Сегодня, — произнёс Карачун, не оборачиваясь, — я вырву из тебя страх. До последней капли.

Томилла дёрнула запястьями, но корни стянули их ещё туже. Метка на её коже горела, как раскалённая проволока.

— Зачем? — прошептала она, наблюдая, как он проводит пальцем по лезвию.

Из пореза сочилась смола, а не кровь.

— Ты слишком живуча для обычной жертвы. — Он наконец повернулся. Его глаза были пустыми, как проруби в январе. — Но если я выжгу твою душу, лес примет её как дань… и перестанет бунтовать.

Он махнул рукой, и корни перебросили её на алтарь. Камень обжёг голую спину. Томилла закусила губу, чтобы не вскрикнуть.

— Борись, — прошипел он, наклоняясь так близко, что его волосы коснулись её груди. — Чем громче кричишь, тем слаще дым.

Нож скользнул по её ребру, чертя ритуальные знаки. Боль была острой, ясной, но странно… отстранённой, будто кто-то другой кричал её голосом. Из порезов сочился не кровь, а золотистый свет.

— Что?.. — Карачун отпрянул, будто обжёгся. Его пальцы задрожали.

Свет сгущался, образуя узор на её животе — сплетение ветвей и звёзд. Знак пульсировал, синхронизируясь с меткой на запястье. Воздух наполнился гулом, как будто лес застонал.

— Нет. — Он вонзил нож ей в плечо, но лезвие рассыпалось инеем. — Это не может быть…

Томилла почувствовала, как её тело вспыхивает изнутри. Корни, державшие её, зацвели белыми розами. Алтарь треснул, и из разлома вырвался вихрь осенних листьев.

— Суженая, — прошептал Карачун, и в его голосе впервые прозвучал страх.

Она поднялась, не в силах управлять собой. Золотые нити света оплели её тело, сбрасывая оковы. Её ладонь сама потянулась к его груди.

— Не смей! — Он схватил её за руку, но там, где их кожа соприкоснулась, проступил такой же символ — ветви, обвивающие сердце.

Логово рушилось. Стены корчей трещали, светлячки падали мёртвыми искрами. Карачун, стиснув зубы, прижал её к остаткам алтаря.

— Ты… ты украла это у меня! — Его голос звенел яростью и болью. — Тысячи лет я ждал её! Ту, что сломала меня! И теперь… теперь это ты?

Он впился губами в её шею, но поцелуй стал пыткой. Холод сменился огнём — их тела слились в спирали света и теней. Томилла вскрикнула, чувствуя, как символы на их коже горят, сплетая их души.

— Ненавижу, — рычал он, входя в неё с жестокостью, от которой трещали остатки логова. — Ненавижу, что ты заставила меня чувствовать!

Но чем яростнее он двигался, тем ярче сияли знаки. Каждое прикосновение оставляло не синяки, а цветы. Каждая слеза, упавшая с его ресниц, превращалась в жемчужину.

Когда волна накрыла их, лес взорвался светом. Томилла увидела его память: юношу у костра, давшего клятву духу леса ради спасения возлюбленной… которая предала его, бросив в петлю из тех же корней.

Он рухнул на неё, дрожа. Символ на его груди медленно гасил свечение.

— Ты… её отражение, — прошипел он. — Её искупление. Моя пытка.

Томилла коснулась его лица. Кожа под пальцами была теплее, чем когда-либо.

— Или шанс? — прошептала она.

Он отшвырнул её, исчезнув в вихре листьев. Но символы на их телах продолжали пульсировать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 5 Ненависть через плоть

Томилла проснулась от того, что её тело горело. Символ суженой на животе пульсировал, выжигая изнутри, будто под кожей копошились раскалённые муравьи. Она попыталась сдержать стон, но лес уже знал её слабости. Корни, оплетавшие разрушенное логово, сжали её запястья, пригвоздив к холодному камню.

Он стоял в двух шагах, разглядывая её, как паук дрожащую в паутине муху. Его пальцы нервно перебирали лезвие из чёрного льда — новое, взамен рассыпавшегося в ритуале.