Он не спешил. Его шаги были бесшумны, но земля дрожала под ними, выпуская из трещин пар с запахом гниющей мяты. Томилла метнула взгляд вверх, пытаясь разглядеть лицо похитителя, но увидела лишь очертания — высокий силуэт, окутанный дымкой, словно луна, проглоченная тучей. Только глаза горели. Синевой глубокого льда, в котором тонут корабли.

— Ты… дышишь слишком громко, — его голос прозвучал где-то у самого виска, хотя губы не шевелились. Слова обволакивали, как лианы, проникая под кожу. — Тише. Лес слушает.

Они спустились в овраг, где воздух стал густым, словно сироп. Корни сомкнулись над головой, образовав свод, испещренный бирюзовыми прожилками — будто вены, наполненные светлячками.

Томилла почувствовала, как её тело прижало к чему-то упругому и влажному. Лишайник? Нет… Это были переплетенные стебли плюща, пульсирующие в такт её сердцу.

Карачун отпустил её горло, позволив упасть на «пол» — плотный ковер из мха, теплый и живой. Он дышал, поднимаясь и опускаясь, как грудь спящего зверя. Томилла отползла, цепляясь за скользкие побеги, но корни мгновенно оплели её лодыжки, удерживая на месте.

— Куда? — он рассмеялся, и звук напомнил треск ломающихся веток. — Ты уже в моих венах.

Теперь она видела его.

Карачун стоял, прислонившись к стволу, наполовину скрытый тенью. Его тело — гибкое, как молодая ива, — было покрыто узорами, словно кора: черные завитки на бледной коже, мерцающие, как звёздная пыль. Волосы, цвета пепла после пожара, ниспадали до пояса, смешиваясь с туманом.

Но больше всего пугали глаза.

Нечеловечески большие, с вертикальными зрачками, как у рыси. В них отражалась она сама — перепачканная землёй, с распущенными волосами, в разорванном платье.

— Зачем?.. — выдавила Томилла, сжимая комок мха в кулаке.

Он наклонился, и она вдруг почувствовала его запах — снег, растоптанный копытами оленя, и горечь полыни. Холодные пальцы скользнули по её щеке к шее, остановившись над бешено стучащей веной.

— Ты не спросила, что это за место, — прошептал он, игнорируя вопрос.

Его ноготь, острый и синеватый, провёл по её ключице, оставляя тонкую розовую полосу. Боль смешалась с щекоткой, заставив её сглотнуть.

— Это Сердце. Здесь всё, что я поглотил.

Он махнул рукой, и стены логова затрепетали. Из темноты выплыли силуэты: обрывки одежд, висящие на ветвях, как паутина; черепа животных, увитые фиалками; зеркала из чёрного льда, в которых двигались тени.

В углу, на каменном выступе, лежала кукла с вышитыми глазами — точь-в-точь как у Лукерьи, пропавшей дочери мельника.

— Ты коллекционируешь… мёртвых? — голос Томиллы дрогнул.

Карачун ухмыльнулся, обнажив клыки, слишком длинные для человека.

— Мёртвые скучны. Я коллекционирую страх. — Он поймал прядь её волос, намотал на палец и потянул, заставив вскрикнуть. — Твой пахнет… интригующе. Сладкий, как забродивший мёд. С нотами ярости.

Его рука скользнула ниже, к разрезу платья. Томилла зажмурилась, ожидая боли, но вместо этого почувствовала, как ткань расползается сама собой — будто её перегрызли невидимые жуки. Холодный воздух коснулся обнажённых бёдер.

— Не бойся, — он прошептал, и его губы почти касались её уха. — Я не испорчу тебя. Ты будешь платить за каждый мой потерянный век… но не кровью.

Его ладонь легла на её живот, и Томилла ахнула. Не от боли. От странного тепла, проникающего сквозь кожу, будто кто-то вливал в неё вино. Карачун замер, его зрачки сузились в нити.

— Интересно… — он провёл языком по её плечу, и она вздрогнула, чувствуя, как мурашки бегут к пояснице. — Ты дрожишь. Но не от ужаса.

Корни внезапно отпустили её ноги, только чтобы обвить бёдра, приподнимая Томиллу в воздух. Мох под ней превратился в подушку из лепестков пиона, шипящих под весом тела. Карачун отступил на шаг, разглядывая её, как художник холст.

— Знаешь, как я выбираю жертв? — Он снял с ветви чёрную орхидею, её лепестки блестели, как мокрый шёлк. — Они сами зовут меня. Страхом. Желанием. Болью. — Цветок коснулся её груди, и Томилла вскрикнула — лепестки были острее ножей. Тонкая царапина выступила каплей рубина. — Ты звала громче всех.

Он наклонился, слизнув кровь с её кожи. Его язык обжёг, как спирт.

— И теперь, — прошептал Карачун, прижимаясь губами к ране, — ты будешь гореть в моих снах. Пока не станешь частью этого леса. Пока не зацветёшь для меня.

Его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки цвета бузины, но Томилла не смогла подавить стон. Боль переходила в жар, пульсирующий внизу живота. Она ненавидела себя за это — за предательское тело, отвечающее на прикосновения монстра.

Карачун засмеялся, уловив её дрожь.

— О, ты уже начинаешь понимать… — Он оторвался от неё, исчезая в тени, как дым. — Это только начало, меченая.

Его последние слова повисли в воздухе, смешавшись с шелестом листьев. Корни медленно опустили Томиллу на мох, но теперь он ощущался иначе — мягкий, тёплый, обволакивающий, как объятия. Она лежала, глядя в чёрное «небо» из сплетённых ветвей, и чувствовала, как царапина на груди пульсирует в такт чужому сердцу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Где-то вдалеке завыл ветер, и ей показалось, что в нём слышится её имя.

Глава 3 Игры с болью

Время в логове Карачуна текло как смола — густое, липкое, сотканное из полумрака и стонов. Томилла уже не помнила, сколько прошло дней. Сутки мерялись ритмом его прикосновений: ледяные пальцы, выжигающие узоры на коже, паузы между болью, когда он исчезал, оставляя её дрожать на мху, и возвращался с новыми способами заставить её кричать.

Сегодня он начал со снов.

Он разбудил её, вонзив в виски холодные иглы. Томилла вскрикнула, пытаясь отползти, но корни уже держали её запястья над головой, обнажая тело, испещрённое сине-лиловыми отметинами.

— Ты слишком громко дышишь во сне, — прошипел Карачун, скользя вдоль неё, как тень. Его волосы пахли дымом костра, на котором сжигают грехи. — Позволила себе… мечтать?

Он щёлкнул пальцами, и мир перевернулся.

Она стояла на краю обрыва, ветер рвал платье в клочья. Внизу бушевало море, волны бились о скалы, высекая искры. За спиной — жар, исходящий от его груди. Его руки обвили её талию, острые ногти впились в живот.

— Прыгай, — шепнул он губами в её шею.

— Нет… — Томилла попыталась вырваться, но в сновидении её тело было тяжёлым, как свинец.

— Ты же хотела свободы. — Его язык облизнул мочку уха, и колени подкосились. — Лети.

Он толкнул её вперёд. Падение длилось вечность. Воздух свистел в ушах, солёные брызги резали лицо. Она вскрикнула, готовясь к удару…

И проснулась. Настоящая боль ворвалась в сознание — он кусал её плечо, клыки пронзали кожу ровно настолько, чтобы кровь выступила рубиновыми каплями, но не хлынула потоком.

— Недотрога, — проворчал он, слизывая алое с её ключицы. — Даже в страхе ты прячешь наслаждение.

Томилла выгнулась, пытаясь вырваться, но корни туже стянули запястья. Его рука скользнула между её бёдер, холодные пальцы впились в нежную кожу.

— Вот он… — прошептал он, вдыхая её запах. — Страх с примесью стыда. Аромат спелой ежевики перед грозой.

Он прижался губами к внутренней стороне бедра, и она застонала — не от боли. Лёд его прикосновений таял, превращаясь в огонь, который разлился по венам, как горячий эль. Карачун замер, его дыхание участилось.

— Ненавижу тебя, — выдохнула Томилла, чувствуя, как предательское тепло пульсирует внизу живота.

— Лжешь, — он ухмыльнулся, и его зубы блеснули в полумраке. — Ты ненавидишь то, что я пробуждаю в тебе самой.

Его язык провёл по чувствительной коже, и она вскрикнула, корчась в противоречивых ощущениях: ледяной ожог смешивался с волнами тепла, боль перетекала в невыносимое напряжение. Он играл с ней, как кошка с мышью — то отступая, то возвращаясь, пока её тело не задрожало в мучительном предвкушении.