Я взял кобылу под уздцы и повёл её вдоль стены.

Саней было восемь. Мои выходили девятыми.

Разговор впереди оборвался, кто-то поднял керосинку. Пятно жёлтого света поползло по снегу, добралось до моих валенок и полезло вверх.

Навстречу мне вышли трое. Ещё пятеро остались возле саней.

Впереди топал невысокий кривоногий китаец в стёганом халате поверх ватника. Лет пятидесяти, лицо тёмное и плоское, как обожжённая доска. Левый глаз у него был полуприкрыт, но явно не потому, что китайцу так хотелось. Похоже на старую травму. Вдобавок он всё время подслеповато щурился, будто в лицо ему постоянно летел дым. Керосинку нёс сам, никому не отдавал.

Двое других держались чуть позади. Один совсем молодой, лет восемнадцати, метис. Похоже, кто-то из его родителей был китайцем, а кто-то русским. Этот смотрел на меня зло, в открытую, не пряча. Второй был ему полной противоположностью — мужик под сорок, кряжистый, с плечами грузчика. Он замер вполоборота, спрятав руки в рукава, и принялся разглядывать не меня, а мою кобылу. Скорее всего, прикидывал, дойдёт ли она до места или встанет на полдороге и придётся мешки с моих саней раскидывать по чужим саням.

— Иванов? — спросил кривоногий на достаточно неплохом русском. Он у них, так понимаю, за старшего.

— Иванов, — согласился я.

Китаец поднял лампу выше, подержал её у моего лица дольше, чем требуется, чтобы разглядеть человека. Я опустил глаза, переступил с ноги на ногу, уставился куда-то в район его сапог. Как учил Тимоха.

Хотя желание имелось совершенно обратное. Взять эту чёртову лампу и разбить её о голову старшего обоза. Что за скотская манера светить порядочным людям в лицо да ещё разглядывать их как картину в Третьяковке. Причём судя по недовольному выражению лица — хреновую картину.

В итоге что-то всё-таки я сделал не так. Наверное, недостаточно быстро потупил взгляд. Китаец вдруг взял меня за запястье и повернул руку к свету. Наверное, хотел убедиться, что перед ним работяга, а не хрен с горы.

Секунды три он разглядывал мою ладонь. Я за это время тридцать раз мысленно поблагодарил Тимофея за его подсказки.

Руки мои, надо признать, выглядели удручающе. Для меня по крайней мере точно.

Разбитые костяшки, чёрное под ногтями, трещины на сгибах. Всё, как и должно быть.

Старший отпустил мою руку и что-то буркнул через плечо своим, на этот раз по-китайски. Молодой не ответил, а плечистый выразительно хмыкнул. Судя по интонации этого хмыка, обо мне сказали что-то нелицеприятное.

— Меня зовут Го, — сообщил китаец, ткнув себя пальцем в грудь. — Обоз мой. Пойдёшь последний.

— Последний так последний, — смиренно согласился я.

— Отстанешь — ждать не будем, — добавил старший. — Сани твои, беда твоя. На воротах молчи, глазами так не зыркай. Бумага есть, говорить не надо.

Я кивнул. Всё это мне уже написал Чжао, слово в слово, только короче, и пояснил Тимоха.

Го помолчал, пожевал губами. Потом снова поднял керосинку.

— Сунь из-за тебя дома сидит, — сказал он. — Пятый год с нами ездит. Сегодня не поехал. Дети трое.

Вот оно.

Я, конечно, предполагал, что артель мне не обрадуется. Только думал, дело в обычной нелюбви к чужаку. А оно вон как. Хуан вписал в список постороннего, а списочных мест ровно девять, и лишних не бывает. Значит, кого-то вычеркнули. И этот кто-то сейчас сидит в фанзе на Пристани и объясняет жене, почему сегодня без денег.

Меня они видят первый раз в жизни. А Суня знают пять лет.

— Работать будешь за двоих, — заявил Го. — Своё скинешь и нам поможешь. Так будет честно.

Ага. Вот теперь пошёл настоящий разговор.

В прошлой жизни я это видел раз двести. Заходишь в новую компанию, и первым делом кто-нибудь пробует, насколько тебя можно продавить. Причём не со зла и даже не за выгодой. Просто чтобы все посмотрели и запомнили, кто тут какое место занял.

Сейчас ситуация чуть сложнее. Прогнусь сразу — реально буду носить чужие мешки, а потом и чужие грехи. Полезу в бутылку — получу мандюлей. Девять человек против одного — это весомый аргумент, и никакой Хуан не поможет.

Значит, ни то ни другое.

Я посмотрел на Го. Не в глаза, чуть в сторону, но и голову не опустил.

— Своё только скину, — заявил уверенным тоном.

— Мало. Ты новый, должен уважение заслужить.

— Своё скину, — повторил я тем же голосом. — Хуан меня вписал вместо вашего Суня. С Хуаном и говори.

Повисла тишина, нехорошая такая.

Молодой позади что-то сказал, коротко и явно с матерком. Третий, тот, что постарше, тронул его за рукав, мол, погоди, не горячись. Сейчас этот Иванов одумается.

Го стоял и щурился на меня своим единственным рабочим глазом. Соображал. Я его прекрасно понимал — человеку надо решить, кто перед ним. Если работяга, которого поставили сверху, то с ним ссориться незачем, он такой же подневольный. А если чей-то человек, то тем более незачем.

В любом случае вслух я его не унизил, он вполне сохранит лицо при своих людях. Так что развернуться ему не на чем.

— Ладно, — сказал старший наконец.

Опустил лампу. Пятно света ушло с моих валенок в снег.

— Выдвигаемся в четыре часа. Жди. Только не усни смотри. Уедем без тебя.

Го развернулся и пошёл обратно к саням. Двое сопровождающих двинулись следом. Молодой оглянулся через плечо шага через три, но уже без прежнего запала.

Я забрался на передок, разобрал вожжи, сунул руки в рукава.

Кобыла вздохнула и переступила на месте. Она вообще не понимала, какого чёрта от неё чего-то хотят, когда того и гляди явится лошадиная смерть и заберёт её в лошадиный рай.

Впереди, в темноте, кто-то с хрустом обламывал лёд с полозьев.

Тронулись ровно в четыре.

Го проехал вдоль саней, что-то крикнул, и обоз пошёл — гуськом, в затылок, с промежутком шагов в двадцать. Мои шли последними. Впереди покачивался тёмный горб чужих мешков, и больше в мире не было ничего.

Дорога заняла часа два, не меньше.

Ветер тянул с реки, ровный и злой, лез под тулуп, находил каждую дырку. Пальцы даже в рукавицах, коими меня снабдила Шаховская, онемели через полчаса. Потом, правда, отпустило. Надеюсь, не отнялись окончательно.

Особенно порадовала кобыла. Она топала сама, за чужим хвостом, и вожжи ей были нужны примерно как мне вторая пара валенок. Хотя сравнение, пожалуй, не особо подходящее. Я бы от второй пары не отказался.

Зато времени на подумать вышло с избытком.

От нечего делать я принялся перебирать предстоящий разговор с семёновцами. Попытался представить, как войду в их барак, что скажу первым, как спрошу про генерала Арсеньева. Прогнал в голове приблизительную схему шпального двора, описанную Корфом, и возможные расхождения с ней. Потом заново принялся выстраивать в голове беседу. В какой-то момент поймал себя на том, что пошёл уже на третий круг, и заставил себя прекратить. Это уже не подготовка, а какой-то невроз.

Мост прошли в темноте.

Над головой чёрными решётчатыми арками потянулись фермы — стальные пролёты, склёпанные из уголка и полосы, каждый саженей по двадцать пять. Днём эта громадина смотрится красиво, а ночью от неё остаётся только рисунок из железных треугольников на чуть менее чёрном небе да редкие заклёпки, поймавшие свет от чужой керосинки.

Мост тут общий. Посередине, по всей длине, уложен железнодорожный путь — тот самый, по которому идут составы КВЖД, от станции Маньчжурия до самого Владивостока. А по бокам от рельсов пущены дощатые настилы для гужевого проезда. Узкие, в одну повозку, с хлипкими перилами. Именно по такому настилу мы сейчас и ползли.

Придумано, надо признать, экономно. Строить два моста через Сунгари никто не собирался, вот и совместили. Только вот кто ездит по этим доскам, всякий раз оказывается в нескольких саженях от проходящего паровоза, и деваться ему некуда.

В этом мы очень скоро убедились. Впереди по путям, навстречу обозу, потянул товарный

Сначала выплыл жёлтый огонёк паровозного фонаря, мутный и тусклый, потом навалился звук. Металл загудел низко и длинно, будто кто-то провёл смычком по гигантской струне. Гул растёкся над рекой, отразился от берега и ушёл куда-то в поле.