Ситуация, конечно, за два дня обросла дополнительными деталями. В одной версии полковник приезжал сам и кланялся у ворот. В другой — губернатор Бао при всех дал ему по физиономии. В третьей фигурировала какая-то невероятная сумма отступных.

Я слушал, кивал и не опровергал ничего.

Пусть говорят. В этом городе репутация дело нужное и важное.

Следующим хозяйственным вопросом стало предложение Ковальского о новом виде алкоголя. Я пересказал Бессонову всё, что услышал от поляка, и приготовился к возражениям. Или даже к скандалу.

Профессор уселся на перевёрнутый ящик возле колонны, обложился бумагами и принялся яростно что-то вычислять огрызком карандаша. Минут через пять выпрямился, снял очки и посмотрел на меня совершенно счастливым взглядом.

— Павел Александрович, ваш поляк — гений.

Признаться, я слегка растерялся. Готовился-то совсем к другому. Думал, будет крик про то, что специалиста его уровня заставляют гнать деревенский самогон.

— То есть вы не в обиде?

— В обиде? — Бессонов вскочил с ящика. — На что мне обижаться? Он назвал вещи своими именами! Понимаете, я ведь всю жизнь занимался одним — чистотой. Убрать всё лишнее. Отсечь головы, отсечь хвосты, прогнать через уголь, получить идеальный спирт. Девяносто шесть и две. Азеотроп. Предел, дальше некуда.

Он взмахнул руками, едва не зацепив проходящего мимо рабочего.

— А поляк мне говорит: ты убрал всё, и работать теперь не с чем. И он прав! Абсолютно прав! Дуб не даёт вкуса сам по себе, он проявляет то, что уже есть. Лить в бочку ректификат — всё равно что писать акварелью по стеклу. Красиво, а не держится.

— Значит, сделаете? — осторожно уточнил я, потому как не совсем понял Бессонова, который вроде бы говорил со мной, но в то же время напоминал тихопомешанного, который сам с собой о чём-то беседует.

— Конечно! — Профессор ткнул карандашом куда-то в дальний угол цеха. — Вот туда поставим отдельный куб. Небольшой, ведра на три. Простой перегонный, без всякой колонны, с одним холодильником.

— Медный?

— Разумеется, медный. — Бессонов осёкся, восторг на его физиономии слегка поблёк. — Ах да. Меди-то у нас и нет. Всё до последнего дюйма ушло в колонну, вы же сами говорили.

— Медь будет, — успокоил я профессора. — Через неделю, может, через две.

— Тогда через две недели и начнём, — он тут же снова раздухарился. — А пока я всё просчитаю на бумаге и подготовлю чертёж для Лю. Там работы на копейки, куб он спаяет за два дня, лишь бы материал был. Брага та же, только гнать буду иначе. Дважды. Первый раз начерно, быстро, забираю всё подряд. Второй раз медленно, на малом огне, и вот тут уже отсекаю головы и хвосты. По запаху, по вкусу, по старинке. Выйдет градусов семьдесят, мутноватое, с явным хлебным духом.

— И это можно пить? — с сомнением поинтересовался я.

— Это нужно пить, — с чувством ответил Бессонов. — Именно так гнали до всякой ректификации. Ваш Ковальский прекрасно знает, что говорит. Дальше разбавляем водой из скважины до сорока, льём в бочонок, и пусть стоит. Только имейте в виду, бочонки тут самое главное. Клёпка нужна новая, дубовая, и обжиг изнутри обязательно. Из-под масла, из-под вина, из-под чего угодно — не годится. Только чистое дерево.

— Хорошо, — кивнул я химику. — Скажу Петру Ивановичу, пусть завтра съездит к бондарю на Пристань.

— Три штуки на пробу, — профессор поднял три пальца. — Ведра на два каждый. И пусть мастер не халтурит с обжигом, лично проверю.

— Три мало, Семён Андреевич. Ковальский ждёт тридцать вёдер к февралю.

Бессонов моргнул, потом хлопнул себя ладонью по лбу.

— И верно. Тогда так: три маленьких — это образцы, их ставим немедленно, с разными сроками. А под февральский заказ пусть бондарь делает ещё десяток, вёдер по пять. Только не сразу, а как я на образцах определюсь, какой обжиг лучше. Иначе испортим весь заказ разом.

— Разумно. Значит, три сейчас, десяток к концу месяца.

Ну вот и славно. Я, честно говоря, шёл сюда с некоторой опаской. А оказалось, достаточно дать человеку задачу, которую он никогда не решал.

— Семён Андреевич, теперь второй вопрос. И он посерьёзнее. — Я перешёл к тому, что волновало меня сильнее. — Медь, которую ждём, пойдёт не только на ваш куб. Мы поставим ещё две колонны.

В цеху стало тихо. Только где-то наверху шипел пар да булькало в чанах.

Профессор медленно снял очки. Потом надел обратно. Потом посмотрел на нашу колонну, уходящую в прорубленное перекрытие, и снова на меня.

— Павел Александрович. — Химик заговорил очень спокойно, что для него совершенно нехарактерно. — А вы с «Ланцем» это обсудили?

— В каком смысле?

— В самом прямом. — Бессонов подошёл к стене, взял с полки огрызок угля и, не спрашивая разрешения, принялся чертить прямо по кирпичу. — Смотрите. Колонна — не самое сложное. Колонну Лю спаяет, было бы из чего. Тарелки, обечайки, дефлегматор — работа тяжёлая, но понятная. А вот пар…

На стене появился кривоватый прямоугольник.

— Наш немец даёт десять атмосфер. Куда он их сейчас девает? Первое — разварка затора острым паром в чанах. Второе — куб. Третье — отопление бараков. И это всё на одну колонну, впритык, я вам уже про давление жаловался.

— Не потянет три?

— Одновременно — ни за что. — Профессор поставил три кружочка. — Пустите три колонны разом, давление просядет, и вы не получите ничего. Разварка встанет, флегма пойдёт как попало, разделения не будет вовсе. На выходе поедет мутный спирт с сивухой, который я вам сам же вылить велю. Тут либо второй котёл, либо разводить по времени. Второй — это долго и очень дорого. Такую машину в Харбине не купишь, её надо везти. Полгода потратим, не меньше.

Я задумался буквально на пару секунд. Полгода меня категорически не устраивают, тут и обсуждать нечего.

— Что значит разводим по времени? — спросил у химика.

— Смотрите. — Бессонов пририсовал к схеме стрелочки. — Гонит всегда одна. Пока она работает, вторая заряжается брагой, третья остывает и чистится. Сейчас-то у нас как? Отогнали, потом сутки возимся, колонна стоит. А так простоев не будет вовсе. Выйдет не втрое, конечно. Вдвое, может, чуть больше. Но это уже совсем другие деньги. Но! — Он ткнул углём в стену. — У нас шесть чанов по три куба. Это ровно под одну колонну. Для трёх нужно минимум восемнадцать. А ставить их некуда, цех у нас не резиновый.

— Понял, Семён Андреевич. Задачу принял, буду думать.

Профессор посмотрел на меня с явным подозрением. Он-то приготовился объяснять дальше, у него на стене только треть схемы нарисована. Еще есть куда развернуться.

— Павел Александрович, но чаны…

— Чаны решим. — Я поднял ладонь. — Всё, достаточно на сегодня. Вы пока считайте своё. Медь, тарелки, дефлегматоры, сколько чего нужно и в каких размерах. Список приготовьте мне к завтрашнему дню. А куда поставить восемнадцать бочек, это уже моя забота.

— Хорошо, — с сомнением согласился химик.

Я вышел из цеха на мороз и минуты три просто стоял, глядя на двор.

Цех и правда мал для моей задумки, это факт. Строить ещё один нереально. Земля мёрзлая на полметра, фундамент не заложишь, раствор на морозе не схватится, а прогревать котлован жаровнями — это месяц работы и половина наших дров. К апрелю управимся, не раньше.

Значит, надо не строить, а занимать готовое. Я медленно обвёл взглядом территорию, мысленно вычёркивая те варианты, которые точно не подходят.

Пакгаузы заняты, в одном столовая, в другом лазарет. Бараки жилые. Контора маленькая. Склад под замком. Баня, котельная, навес.

И пилорама.

Огромный сарай под крышей, который стоит без дела с самого нашего приезда. Лесом я не торгую и торговать не собираюсь, станки под чехлами уже полтора месяца. Правда, есть купец Ильин, но с ним можно что-то придумать. От котельной до пилорамы саженей двадцать. Расстояние оптимальное.

Значит, надо думать. Думать и решать.

В общем, если подвести итог, замечательные вышли два дня. И только парочка нюансов омрачали моё хорошее настроение.