Я отогнал эту мысль, сжав челюсти.

Не твоя забота, Октавиус, — напомнил я себе, продолжая идти вперёд.

К тому времени как я добрался до береговой линии, ночь полностью опустилась на бухту. Мир смягчился до теней и серебра, тёмные волны с плеском накатывали на скалы, отражая ночное сияние. Я ступил на плоский участок влажного камня и медленно вдохнул, наполняя лёгкие солью и ночным воздухом.

Затем, словно повинуясь второй натуре — каковой это к настоящему моменту уже и стало, — я открыл внутренние каналы и наконец отпустил прожитый день.

Стресс покидал меня тёмными, шелковистыми струями — поначалу невидимыми, тихо выскальзывающими из-под кожи, пока они не встречались с водой и не проявлялись в слабом, переливчатом свете, стоило океану без колебаний принять их. Бледное свечение расцветало там, где растворялись чернила, становясь ярче по мере того, как я выпускал всё больше, и расходясь вширь медленными зыбкими волнами сине-серебристого мерцания, превращавшего поверхность во что-то почти неземное — словно сами звёзды опустились на дно и пытались подняться вновь.

Я стоял там, наблюдая, как сияние ширится и угасает в воде, пока мой взгляд не устремился к утёсу наверху, где Кара, вероятно, уже отсыпалась после сеанса в своём разваливающемся коттедже прямо над бухтой. Моей бухтой.

Я плотнее запахнул пальто от ветра и повернул обратно к городу, чувствуя, как облегчение наконец наполняет всё тело, когда последние остатки вытекли из меня. Для одного рабочего дня этого определённо было слишком много — по большей части из-за неё, — и в глубине души я знал, что Кара скрывает куда больше, чем показывает.

Я увижу её снова — если, конечно, она прислушается к моему совету насчёт повторного сеанса. И на этот раз я намеревался повнимательнее приглядеться к тому, что она прячет и кем является на самом деле.

3

.

Кар

а

Ровно одиннадцать с половиной минут после того, как я покинула «Присоски и безмятежность», я была убеждена, что умерла на том массажном столе. Это было единственным объяснением, имевшим хоть какой-то смысл, потому что не существовало никакой земной — или, учитывая этот город, возможно, неземной — причины, по которой всё моё существо должно было чувствовать такую лёгкость.

Весь тот стресс, что засел у меня в груди с тех пор, как я приняла дурацкое решение помочь бывшему — то самое решение, что привязало меня контрактом к Завьеру и превратило каждый день в режим выживания в том адском игорном притоне, — следовал за мной неотступно сюда.

До этого момента.

Потому что теперь… он исчез. Исчез без следа.

Местные ничуть не преувеличивали, когда говорили о волшебных руках Октавиуса, а точнее — о его щупальцах. Щупальцах, которые каким-то образом распутали годы напряжения, словно это сущий пустяк. Щупальцах, подаривших мне такое спокойствие, будто моё тело наконец вспомнило, что вообще должно чувствовать.

Щупальцах, о которых я совершенно не могла перестать думать. Или фантазировать.

Они двигались с некой синхронной грацией, каждое — словно продолжение его мыслей, а не просто тела. Когда они касались моей кожи, ощущения были совсем не такими, как я ожидала. Никакой слизи или неприятных чувств — они были мягкими, почти бархатистыми, пока скользили по мне. Присоски не хватали и не тянули. Вместо этого они пульсировали лёгкими нажатиями, каждое прикосновение было выверенным, словно он точно знал, какое именно давление приложить, и никогда не перебарщивал.

Да уж, выбросить это из головы в ближайшее время у меня не было ни единого шанса.

Потому что… вау. Он.

В смысле, очевидно, он. Не заметить его присутствие было попросту невозможно. На первый взгляд он смахивал на какого-то претенциозного йога с пучком на голове, но это впечатление быстро улетучилось. В нём чувствовалась сдержанная мощь, напрочь стиравшая любое клише. Даже без всей этой магии со щупальцами он врезался бы в память. Высокий и сложенный так, что пространство комнаты словно подстраивалось под него, с тёмными волосами и в чёрной одежде, он казался тенью, поглощающей всё вокруг.

А потом его голос. Блядь, да читай он хоть словарь, я бы ловила каждое слово. Грубоватый, но вкрадчивый, вкупе со стоическим выражением лица, будто улыбка была опцией сугубо необязательной и явно не стоящей затраченных усилий.

И всё же он поступил по-доброму. Ну, достаточно по-доброму, пожалуй. Он принял меня в последнюю минуту, хотя мог просто сказать «нет», и всё-таки согласился. А теперь я чувствовала себя вот так — словно наконец освободилась от всего этого.

Он был не из тех, кто окутает тебя заботой и скажет, что всё будет хорошо. Это было очевидно. Но в нём сквозила удивительная внимательность — будто он замечал слишком много, а говорил слишком мало, что на моём опыте означало одно из двух: либо перед тобой очень опасный человек, либо очень осторожный. Возможно, и то и другое, и я не была уверена, что именно интриговало меня сильнее.

— Туда мы не лезем, Кара, — пробормотала я себе под нос, мотая головой, пока плелась вверх по тропе. — Именно так женщины принимают хреновые решения, а ведь мне казалось, мы на этом уже обожглись, — снова отругала я себя. Из-за одного тупого мужика мне вообще пришлось прятаться, так что я точно не собиралась влюбляться в угрюмого оборотня-осьминога, который предельно чётко очертил личные границы и которому, вероятно, не раз приходилось их отстаивать.

Он был профессионалом. Очень привлекательным, крайне угрюмым профессионалом… но всё же.

Я не была особенной и прекрасно понимала, что уж точно не первая выхожу из этого салона с подобными ощущениями, а значит, мне нужно было взять себя в руки.

Подъём обратно по тропе на утёсе должен был стать сущим мучением. Учитывая крутой склон, ветер и общее состояние моей физической формы — которую я предпочитала слишком пристально не оценивать, — он должен был быть медленным, пропитанным сожалениями и последствиями дурных жизненных выборов. Вместо этого я едва ли не вприпрыжку летела наверх.

Даже когда в поле зрения показался мой коттедж, слегка накренившийся набок, словно засомневавшись в своём решении существовать дальше, я не могла заставить себя чувствовать что-либо, кроме… радости. Даже внушительный список предстоящего ремонта, ждавший меня внутри, не мог испортить мне настроение. Ни перекошенные полы. Ни подозрительные звуки. Ни даже пакет с продуктами в моих руках, набитый ингредиентами, с которыми я понятия не имела что делать на кухне, которая то ли работала, то ли нет.

Нет, я парила, и когда прямо у меня на заднем дворе внизу шумел океан, казалось, ничто не способно задеть меня, не то что сломить. Я остановилась, потому что осознание накрыло меня целиком. Я не помнила, когда в последний раз шла домой, не оглядываясь каждые несколько секунд, не прислушиваясь к чужим шагам, не рассчитывая мысленно расстояние, пути отхода и самый быстрый способ исчезнуть в случае необходимости. Теперь же, когда я оборачивалась, это было не от страха — а чтобы впитать открывающийся вокруг вид и красоту.

Дойдя до коттеджа, я обогнула его сзади, миновав крыльцо и подойдя к самому краю утёса, нависшего над водой внизу. Это постепенно становилось моим ночным ритуалом. Я стояла там, наблюдая, как огни пляшут по поверхности, меняясь с каждым движением прилива.

Так было каждую ночь, и каждую ночь я не могла удержаться, чтобы не замереть и не смотреть заворожённо, совершенно загипнотизированная этими цветами. Я слышала о биолюминесценции раньше, но здесь всё ощущалось чем-то большим. Словно магия тут не просто существовала — она жила, вплетаясь во всё вокруг так, что проигнорировать её было невозможно.

Я могла бы простоять так всю ночь, глядя в воду, пока усилившийся ветер не напомнил мне, что пора бы вернуться внутрь своей халупы и заняться взрослыми делами — например, выяснить, смогу ли я приготовить хоть что-нибудь, не спалив этот дом к чертям. Это, конечно, если плита вообще заработает после того, как я поковырялась в ней утром; впрочем, будь я азартным игроком — а я им определённо была, — я бы поставила на то, что нет.