— Ты выглядишь ошеломлённой, — произнёс он с лукавой усмешкой.

Я моргнула, не зная, что сказать, когда мой взгляд наконец поднялся к его глазам.

— Я… я просто никогда не видела ничего настолько… настолько… — Слова изменили мне, и я знала, что так будет всегда.

Прежде чем я успела попытаться снова, он опять оказался надо мной; его губы врезались в мои, пока я чувствовала, как его твёрдость прижимается и скользит по моим бёдрам, пока его тело двигалось в такт моим коротким толчкам. Но я не хотела чувствовать его член на своих ногах. Нет, мне, блять, нужно было, чтобы он был внутри меня прямо сейчас.

— В меня, — это всё, что я смогла выговорить, будто начисто забыла весь свой словарный запас.

— Мне нужно, чтобы ты говорила словами, Кара, — подразнил он. — Полными предложениями.

Мой разум был настолько затуманен, что я никак не могла подобрать слова, зажмурившись изо всех сил в их поисках, пока наконец на ум не пришли три — три слова, о которых я думала со дня нашей первой встречи.

— Трахни меня, Октавиус.

Он издал тихий смешок, и прежде чем я успела это осознать, я почувствовала, как головка его члена упёрлась в меня, наполняя сначала медленно, пока я привыкала к его размеру, а затем он толкнулся глубже, и от внезапной полноты моя спина выгнулась над кроватью.

— Ох, блять, — вскрикнула я, когда он полностью погрузился в меня; моё тело дрожало вокруг него, пока он начинал двигаться медленными толчками, бывшими почти мучительно сдержанными, ведь, конечно же, самоконтроль был в его природе, так с какого хера я решила, будто сейчас всё будет иначе? Он всегда был хозяином своего контроля, и именно таким людям больше всего требовалось дать волю чувствам, требовалось получить разрешение на то, чтобы просто отпустить себя, потому что прямо сейчас мне не нужен был контроль. Я хотела, чтобы он стал чем-то столь же диким и необузданным, как морской прилив.

— Сильнее, — прошептала я ему на ухо, задев зубами мочку. — Со мной ты можешь потерять контроль. Я верю тебе.

Он отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть на меня, вглядываясь в мои глаза, словно не был уверен, правильно ли расслышал. Я выдержала его взгляд и слегка кивнула, пока мои руки скользнули к его ягодицам, сжимая их и подталкивая его вперёд, давая понять, что отвечаю за каждое слово.

Что-то переменилось в нём тогда, когда его ритм потерял всякую сдержанность: каждое движение становилось всё глубже и отчаяннее, неся в себе первобытную ярость, выбивавшую воздух из моих лёгких. Щупальца отзывались вместе с ним, сжимаясь и скользя по моей коже, окружая меня так, что это казалось упоительно ошеломляющим.

— Кара, — застонал он, продолжая вбиваться в меня, — я хотел почувствовать тебя вот так с той самой секунды, как впервые увидел. — Его рука опустилась, придерживая мою голову, пока его губы и язык сплетались с моими, и каждое движение его языка становилось всё напористее в самом страстном смысле, пока он вбивался в меня, попадая в то самое идеальное место, заставлявшее меня сжиматься вокруг него.

Он приподнялся, и я почувствовала, как щупальце обвило моё горло, оказывая мягкое давление, от которого всё внутри сладко сжалось от возбуждения, пока он продолжал входить в меня и выходить обратно. Я чувствовала, как последние крохи его контроля тают, когда движения стали грубее, а каждый толчок вырывал сдавленный стон из его груди. Мои ногти полосовали его спину и основание щупалец, притягивая его ближе, требуя большего.

— Вот так, — задыхалась я ему на ухо, пока щупальце слегка сжималось на моей шее, а пальцы оглаживали места, где у основания начинались остальные. — Блять, детка, не сдерживайся, — приказала я между рваными вдохами.

Внезапно щупальце на моём горле исчезло, а мои руки оторвали от его кожи, взметнув над головой, когда его щупальца обвили мои запястья, прижимая их к матрасу. Следом подключились другие, обвиваясь вокруг моих лодыжек и бёдер, разводя меня ещё шире и одновременно удерживая в абсолютном плену.

Я была обездвижена, вынуждена сдаться, чувствовать каждый сокрушительно идеальный толчок, пока он заявлял права на моё тело. Это проявление доминирования не было жестоким — оно было благоговейным, и под его контролем у меня не возникало страха, потому что он не брал силой, он отдавал, поклоняясь мне своим телом со всепоглощающей страстью, какой мне ещё никогда не доводилось испытывать.

В этот момент полной покорности я никогда не чувствовала себя более могущественной. Он доминировал надо мной, заявляя права на каждый дюйм моего тела, и, отдавая ему этот абсолютный контроль, я обрела свободу настолько глубокую, что она опьяняла. Это был самый остроэротичный, глубоко романтичный момент во всём моём существовании. Идеальный, прекрасный парадокс: быть абсолютно подчинённой и при этом полностью властвовать над происходящим.

Его толчки становились всё более хаотичными, я чувствовала, как щупальца вокруг моих запястий сжимаются крепче, и поняла, что он на пределе. С последним гортанным рыком он вышел из меня, и я заворожённо смотрела, как его член пульсирует, покрывая мой живот и грудь горячим, скользким семенем. Он рухнул рядом со мной, его грудь тяжело вздымалась, пока тело сотрясала дрожь, и я не могла не почувствовать гордость за то, что вызвала подобную реакцию у него — мистера Серьёзного Оборотня, который всегда был невозмутим, спокоен и собран. И всё же вот он здесь — срывающийся с катушек самым лучшим образом.

И тут я это заметила. Тепло, растекавшееся по моей коже, было не просто скользким — у него была совершенно иная консистенция. Я вытянула шею, чтобы посмотреть, и увидела чернильно-чёрную субстанцию, блестевшую на коже ярким, прекрасным контрастом на фоне моей бледной плоти.

— Октавиус? — спросила я, и короткий любопытный смешок вырвался у меня. — Это что… чернила?

Он издал негромкий смешок, и теперь я уже не была уверена, хочу ли знать ответ:

— Я ведь упоминал, что я оборотень-осьминог, не так ли? — со смехом произнёс он, запечатлев мягкий поцелуй на моём виске. — К этому тебе придётся привыкнуть.

Я не смогла сдержать смеха, прежде чем повернуться в его объятиях лицом к нему и потянуться рукой, чтобы очертить линию его челюсти, запоминая ощущение его кожи под кончиками пальцев.

— Я готова узнать о тебе абсолютно всё, — тихо сказала я. — И готова привыкнуть ко всему.

После мгновения уютной тишины я позволила единственному страху, маячившему на краю моего счастья, вырваться наружу:

— Если ты останешься на ночь, мне стоит переживать, что ты снова сбежишь утром?

— Только не заставляй меня спать в ванне, — поддразнил он.

— Я серьёзно, — произнесла я без тени юмора в голосе. — Ты уйдёшь до восхода солнца, как в прошлый раз?

Его выражение лица мгновенно смягчилось, и он медленно покачал головой:

— Никогда, — пообещал он. — Я никуда не уйду.

Затем он пошевелился, прижимая меня к себе. Его щупальца больше не служили моими личными оковами, а стали уютными защитниками, оборачиваясь вокруг нас, словно кокон. Он уткнулся носом в мою шею, и его голос отозвался низким собственническим рокотом на моей коже:

— Я хочу, чтобы сегодня ночью ты спала прямо так, — пробормотал он, пока его пальцы выводили витиеватые узоры по моему животу своими чернилами. — Хочу пометить тебя своим запахом, чтобы ты была полностью моей.

Прерывистый смешок сорвался с моих губ:

— Не думаю, что это те самые духи, которые ищет большинство женщин.

— На тебе они пахнут потрясающе, — настоял он, пока его губы находили моё плечо. — Вся ты пахнешь изумительно. — Он приподнял мой подбородок, накрывая мой рот глубоким, нежным поцелуем, разительно отличавшимся от той первобытной страсти, что бушевала всего несколько минут назад.

Мы устроились в объятиях друг друга, и пока его дыхание рядом со мной выравнивалось, мои мысли кружились вихрем. Всё это казалось настолько безумным. Совсем недавно я бежала от жизни, полной страха и насилия, отчаянно ища спасения. Я приехала в Бухту Полумесяца в поисках укрытия, временного убежища.