А затем… всё стало ещё хуже.
Чем дольше она там оставалась, тем лучше начинала понимать, чем на самом деле являлось это заведение, кем на самом деле был Завьер и какой именно «работы» он от неё ждал. И не только для него одного — нет, это было бы слишком просто, — а для любого, кто попросит, для любого с достаточно набитым кошельком.
При этой мысли у меня заскрежетали зубы, потому что я слышал это в её голосе, когда она говорила. То, как она старалась держать себя в руках, будто это не задевало её так сильно, как было на самом деле. Но я всё равно всё чувствовал — стыд и отвращение, пронизывавшие каждое её слово. И теперь я понял, что именно уловил в ней во время того самого первого сеанса и снова сегодня вечером. Боль. Гнев, страх и удушающую дозу стыда — не только за решения, которые она приняла, но и за те, которых принять не смогла.
Я знал таких людей, как Завьер, и прекрасно понимал, в какую игру он пытался играть с ней. Он намеренно держал её в одиночестве и страхе, чтобы она не сопротивлялась. Он методично ломал её чувство собственного достоинства, пока она не перестала верить, что может уйти, пока не решила, что даже не заслуживает свободы.
Я провёл ладонью по лицу, зажмурившись и пытаясь сдержать поднимавшуюся внутри ярость. Потому что прямо сейчас ей был нужен не мужчина, готовый сжечь весь мир ради неё, а тот, кто обнимет и проведёт её сквозь это пламя.
Она рассказала, что когда-то пыталась сбежать, попытавшись перехитрить Завьера в его собственной игре. За годы, проведённые там, она научилась играть в покер, и теперь стало понятно, почему она знала его так хорошо и почему он почти дарил ей утешение. Потому что это было единственное, что едва не принесло ей свободу.
Почти.
Несколько лет назад она бросила ему вызов. Если бы она выиграла, контракт был бы аннулирован, и она получила бы свободу. Но если бы выиграл он, она соглашалась остаться навсегда. Она была уверена в своих навыках, и по нашим собственным партиям я знал, что она играет отлично. Она не просто научилась покеру — она изучила его. Изучила его самого. Она годами наблюдала за Завьером, прислуживая в том притоне, запоминая его привычки, мимику, жесты, манеру делать ставки и схемы, на которые он опирался. Она села за стол с верой в то, что знает достаточно, чтобы обыграть его.
Но это не помогло. Как она и сказала мне в первый вечер, когда учила играть, покер всё равно оставался игрой удачи, и той ночью удача оказалась не на её стороне. Или, возможно, удача благоволила ей, а Завьер попросту украл её. Она подозревала, что он смухлевал, но доказать этого не могла, и этого хватило, чтобы навсегда запереть её условиями контракта, скреплённого кровью и усиленного заёмной магией кого-то из его клиентов.
После этого в том месте для неё не осталось надежды — только выживание и терпение. И хотя она не стала вдаваться в подробности того, чего от неё ожидали и требовали, мне это и не требовалось. Я уже и так всё представлял, и этого было вполне достаточно.
Всё казалось предрешённым — по крайней мере, так она считала… пока не нашла выход. Она рассказала мне о жемчужине, о деньгах, о том, как украла и то и другое у картёжников и сбежала в первый же подвернувшийся момент.
Я снова открыл глаза, переводя взгляд на неё: она сидела передо мной, такая маленькая на фоне бескрайнего простора бухты, — та самая женщина, которая несколько недель назад вошла в мой салон, притворяясь той, кем не являлась. И теперь всё встало на свои места.
Каждая реакция. Каждое колебание, словно она постоянно ждала, что её раскроют и вышвырнут из единственного места, где она хоть в какой-то мере чувствовала себя в безопасности. Теперь я понимал, почему она так упорно стремилась делать всё сама, боясь, что за любую помощь придётся платить цену, с которой она в итоге не расплатится. И то, как она откликнулась на мои прикосновения в ту первую ночь, словно облегчение было для неё чем-то совершенно чуждым, ведь она годами несла в себе весь этот груз мучительных эмоций.
И даже сейчас — здесь, в месте, которое должно было быть скрытым и защищённым, — она не была свободна. Потому что всё ещё ждала. Всё ещё внутренне сжималась, словно в любой момент за ней могут прийти и утащить обратно в тот притон, обратно к той жизни.
Нет. Этого, блять, не случится. Не пока я дышу.
Я чувствовал, как ярость поднимается вновь, когтями впиваясь в грудь, и мне пришлось силой заталкивать её обратно, напоминая себе, что прямо сейчас ей нужно совсем не это, пусть и игнорировать её было чертовски трудно.
Сократив расстояние между нами, я привлёк её в свои объятия. Щупальца двинулись следом, прижимая её к себе так осторожно, как я только мог, будто она могла сломаться, если сжать её слишком сильно, или ускользнуть, если не удержать достаточно крепко. Она без сопротивления прижалась ко мне, словно только этого и ждала, её тело всё ещё едва заметно дрожало от всего, чем она только что поделилась.
И пока я держал её, я чувствовал всё. Мои щупальца двигались по наитию, обвиваясь вокруг неё не для того, чтобы удержать, а чтобы утешить и дать опору, пока я забирал из неё всё, что мог, облегчая самую тяжёлую часть того, что всё ещё цеплялось за неё.
— Ты не заслужила этого, — пробормотал я, наклоняясь ближе. — Ничего из этого. Мне так жаль, что кто-то поступил с тобой так, жаль того, что тебе пришлось пережить, и того, к чему тебя принуждали. — Мои объятия слегка сжались: не настолько, чтобы сделать больно, но чтобы она почувствовала — почувствовала, что я отвечаю за каждое своё слово.
Я отстранился лишь настолько, чтобы взглянуть на неё, продолжая удерживать её лицо в ладонях и встречая её блестящие от слёз глаза.
— Пожалуйста, поверь мне: я ни за что не сделаю тебе хуже, выдав твою тайну или твоё происхождение, и обещаю, что защищу тебя, пока ты здесь. — Я заправил выбившуюся от ветра прядь ей за ухо. — И если по какой-либо причине это место тоже перестанет быть безопасным, я пойду с тобой куда угодно, где бы тебе ни пришлось укрыться.
Она судорожно вздохнула, словно не ожидала от меня ничего подобного. Но я не лгал — ни в едином чёртовом слове.
— Я никому не позволю вернуть тебя к нему, — сказал я, понизив голос, в котором зазвучало нечто куда более мрачное. — Я никому не позволю причинить тебе вред, ты слышишь меня?
Она кивнула, и я увидел, как черты её лица слегка смягчились, как в выражении появилось облегчение, которого не было прежде. И я знал: она поверила мне.
— Спасибо, — тихо сказала она, приподнимая лицо к моему.
Я подался навстречу, сокращая расстояние, пока наши губы снова не нашли друг друга.
Этот поцелуй был другим: он нёс в себе всё то, что мы не произнесли вслух, всё то, что она только что мне доверила, и всё, что я только что пообещал взамен. Её губы были тёплыми, и когда она прижалась ближе, я позволил ей, держа руки на её теле, пока момент перерастал во что-то, что ощущалось опасно близким к переизбытку чувств и в то же время невыносимо недостаточным.
Она отстранилась первой, лишь едва-едва, касаясь дыханием моих губ и ещё теснее прижимаясь ко мне, пока её тело наконец полностью не расслабилось в моих объятиях.
И в этот миг я понял, что она действительно почувствовала себя в безопасности. Не просто утешенной, не просто успокоенной, а в безопасности, проникающей до мозга костей — той, которой ей слишком долго не позволяли ощутить.
— А что будет, если город всё узнает? — тихо спросила она, словно уже внутренне готовясь к худшему.
— Не узнают, — ответил я без колебаний. — А если и узнают, я буду бороться за то, чтобы ты осталась.
— А если тебе не позволят? Если ты проиграешь эту борьбу?
— Тогда я уйду с тобой. — Слова прозвучали столь же легко. — Я отвечаю за свои слова. Если это место перестанет быть для тебя безопасным, я не позволю тебе проходить через это в одиночку.
Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть на меня снизу вверх; в её взгляде читался поиск, будто она пыталась найти какой-то подвох.
