Я больше не могла просто стоять и наблюдать издалека. Потому что прямо сейчас я была здесь, стояла прямо рядом с этим чудом, видя, как оно рождается у самого источника. И прежде чем я успела всё обдумать, ноги уже сами понесли меня к волнам.

Прохладная вода омыла мои ступни, когда я встала рядом с ним — теперь достаточно близко, чтобы по-настоящему увидеть это… по-настоящему увидеть его.

— Это так красиво, — выдохнула я, глядя, как серебристо-голубой свет струится по воде вокруг нас.

Вблизи это завораживало. Свет казался живым так, как я не могла до конца понять сверху с утёса; сияние закручивалось и тянулось вдаль, словно дышало в унисон с самим приливом. Я взглянула на него: что бы он ни делал, это определённо работало. Сейчас он выглядел лучше — ещё не восстановился до конца, но напряжение на его лице спало, а скованность в теле ушла, пока всё больше и больше этого света вытекало из него в море.

— Это моё? — спросила я, и мой взгляд снова скользнул к воде. — Это мои эмоции? Те, что ты вытянул из меня сегодня ночью?

— Да, — просто ответил он. — С примесью чувств от дневных клиентов. Но большая часть, — его глаза на мгновение метнулись к светящейся воде, — это ты.

— Это невероятно. Я не знала, что эмоции, которые ты забираешь, могут превращаться в такое, что они могут выглядеть столь красиво, особенно когда ощущались такими уродливыми и болезненными.

— Эмоции всегда красивы, — произнёс он, и его дыхание наконец выровнялось. — Неважно, какие именно. Страх, печаль, стресс, счастье, любовь — даже ненависть. Всё это прекрасно по-своему. Просто некоторые из них куда тяжелее удерживать и копить в себе.

Я никогда не думала об этом в таком ключе, но он был прав. Красота была даже в самых худших эмоциях. Наверное, её просто труднее разглядеть, когда ты сама проживаешь их. Но знать, что Октавиус, должно быть, перечувствовал все мыслимые эмоции под солнцем после каждого сеанса, и всё же мог стоять вот так и превращать их во что-то настолько захватывающее дух… это казалось отдельным видом магии.

— Ты всегда приходишь сюда? — спросила я. — Чтобы сбросить всё?

— Да. Здесь тихо, и большинство горожан не спускаются так далеко.

— Да, — мягко отозвалась я. — Я знаю.

Он взглянул на меня, и на его лице мелькнула тень любопытства:

— Знаешь?

— На самом деле я не спускалась сюда раньше, — призналась я, — но видела это с утёса. С тех пор как я приехала, бывали ночи, когда я замечала серебристо-голубое мерцание в воде — словно меня тянуло к нему. В смысле, это вроде как гипнотизировало и приносило мне какое-то утешение, когда ничто другое не помогало. — Я замялась, а затем добавила тише: — Так значит, это всегда был ты? Во все те разы, когда я видела свечение?

— Да. Это моё привычное место, — произнёс он с едва заметными нотками веселья в голосе. — Моя тихая маленькая бухта. Была таковой, пока кое-кто не решил обосноваться прямо над ней. — Он одарил меня озорной ухмылкой.

Я уже собиралась возразить, что имею полное право жить в собственном коттедже, как в голове щёлкнуло кое-что ещё.

— Постой… та ночь со штормом, — медленно произнесла я. — Когда ты заявился ко мне в коттедж… — Я запнулась, проверяя, правильно ли складываю кусочки мозаики. — Ты уже был здесь, внизу, и сбрасывал всё это?

— Да, — повторил он, а затем добавил — на этот раз тише: — Но не только ради этого.

— В каком смысле?

Его взгляд поймал мой — твёрдый и открытый так, как я не видела прежде:

— По правде говоря, я был здесь, чтобы приглядывать за твоим коттеджем… и за тобой.

Моё сердце пропустило удар:

— Почему?

— Потому что я беспокоился о тебе, — сказал он, и на этот раз в его голосе не было и следа насмешки. — Сбросив всё, что требовалось, я остался дольше обычного, чтобы убедиться, что дом выдержит бурю. А когда наблюдения издалека оказалось недостаточно, чтобы унять тревогу, я поднялся на утёс, чтобы рассмотреть всё получше. Всё выглядело вполне устойчиво, и я собирался уйти. Но потом услышал твой крик. — С его губ сорвался тихий вздох. — Остальное… ну, ты и сама знаешь.

Я просто смотрела на него, пока его слова проникали в душу глубже, чем я ожидала. Ведь даже тогда — даже когда он вёл себя так, будто я для него сплошная морока, — ему было не всё равно. С самого начала он оберегал меня, и это осознание накрыло меня разом, затопив целиком, пока я внезапно снова не расплакалась.

Ну ещё бы.

— Кара, — тут же произнёс он, слегка выпрямляясь. — Ты в порядке? Нам нужен ещё один сеанс? Я могу забрать ещё немного, если надо, если…

— Нет, — перебила я, слабо, прерывисто рассмеявшись и качая головой, пока вытирала щёки. — Нет, дело не в этом.

— Тогда почему ты…

— Это слёзы счастья, — быстро выпалила я, поднимая на него глаза. — Потому что… — Я замялась, не зная толком, как сказать это, не показавшись совершенно жалкой, но мне нужно было, чтобы он понял: — Потому что я никогда не значила для кого-то достаточно, чтобы обо мне хотя бы подумали, проведали меня, присмотрели или тем более позаботились. И мне просто приятно знать, что ты был рядом со мной, даже прежде чем толком узнал меня.

Он подошёл ближе, остановившись на расстоянии выдоха, и на мгновение весь остальной мир словно затих.

— Кара, — мягко произнёс он, — мне кажется, я знал тебя всегда.

10

.

Окт

а

виус

Я смотрел, как слеза скатывается по её щеке, и на мгновение инстинкт потянул меня забрать её, впитать эмоцию, как я делал всегда. Но она сказала, что это слёзы радости, а такое я бы ни за что у неё не отнял.

Поэтому вместо щупалец я пустил в ход руку. Осторожно смахнул слезу большим пальцем, задержав прикосновение, словно наконец позволил себе прочувствовать всё то, что происходило между нами.

— Кара, — начал я, хотя и не был до конца уверен, что собираюсь сказать, ведь всё, что я так долго сдерживал, теперь ускользало из-под контроля.

Она посмотрела на меня снизу вверх: её глаза всё ещё блестели от слёз и были полны неприкрытых чувств, зеркально отражавших мои собственные. И в тот миг я понял. Я точно знал, чего хочу, и знал, что она хочет того же. И на этот раз я не стал себя останавливать.

Моя ладонь соскользнула с её щеки, бережно обхватив всё лицо, и я притянул её к себе, сокращая разделявшее нас расстояние, пока мои губы не коснулись её губ. На полсекунды всё замерло, и во мне шевельнулся огонёк сомнения: вдруг я всё совершенно неправильно понял, вдруг переступил черту, за которую уже не смогу вернуться назад?

Но затем она ответила на поцелуй. И всё самообладание, что во мне оставалось, исчезло без следа.

Её губы двигались навстречу моим с той нетерпеливой жаждой, от которой перехватывало дыхание, словно она хотела этого ничуть не меньше моего. Поцелуй мгновенно стал глубже, пока наши губы изучали друг друга, а моя вторая рука легла ей на талию, притягивая ещё ближе — будто между нами и так оставалось хоть какое-то расстояние. Я почувствовал её судорожный вдох у своего рта, когда она всем телом прильнула ко мне.

Недели напряжения, украдкой брошенных взглядов, осторожной дистанции и жалкой иллюзии «просто друзей» разлетелись разом вдребезги. Её пальцы вцепились в мою рубашку, удерживая так, будто она вовсе не собиралась меня отпускать, и я ответил тем же: чуть крепче сжал объятия и слегка запрокинул её назад, чтобы углубить поцелуй.

Океан омывал наши щиколотки, волны накатывали в тихом ритме, казавшемся созвучным нашему собственному, а слабое свечение в воде закручивалось вокруг нас. Это ощущение не походило ни на что из испытанного мной прежде, и впервые вместо того, чтобы вытягивать эмоции, я чувствовал, что отдаю что-то взамен.

Весь мой мир сузился до неё одной.

То, какой она была на вкус: соль океанского бриза, смешанная с чем-то нежным, цветочным и безошибочно её собственным. То, как она двигалась, прижимаясь ко мне; её грудь часто вздымалась и опускалась у моей, словно она никак не могла отдышаться, но всё равно не желала отстраняться. То, как каждая её крошечная реакция — каждое движение, каждый тихий вздох — прошивала меня электрическим разрядом, зажигая каждый нерв.