Обычно я приходил во второй половине дня, закончив работу, а в свои выходные — пораньше, под предлогом продуктивности или с оправданием (в котором сам себя убедил), будто мне нужно сбросить эмоции в бухте, которая так удобно располагалась прямо под её домом, хотя и знал, что это неправда. В этом была какая-то тяга — нечто, неустанно манившее меня обратно к ней, заставлявшее задерживаться просто ради того, чтобы побыть рядом.

И всё же я следил за тем, чтобы уходить в разумный час каждый день, твердя себе, что делаю это из уважения к её границам, хотя по правде это в той же степени касалось защиты моих собственных. Я наотрез отказывался допустить повторения той первой ночи. Я позаботился о том, чтобы алкоголь больше ни разу не появился на столе, даже когда она пыталась «разбавить» наши уроки покера, стоило закончить дневной ремонт, а мне требовался повод задержаться ещё на самую малость. Я с обострённой ясностью помнил о том, что едва не произошло между нами, и тот момент прокручивался в голове с досадной чёткостью, особенно когда я находился рядом с ней.

Это было не более чем минутным помутнением рассудка. Простое сочетание алкоголя и опасной близости. Это было единственным объяснением, имевшим смысл, единственным, которое я позволял себе принять.

И всё же… я помнил, как она ответила.

То, как сбилось её дыхание, так и осталось в моей памяти. И пусть я пытался не открываться её эмоциям, это чувство было слишком сильным, чтобы его игнорировать. Я помнил, как ощутил её желание даже без прикосновений — нечто, зеркально отражавшее моё собственное. Желание, которое я чувствовал даже сейчас, хоть и давил его, закрываясь от её эмоций, не желая позволить им окончательно сбить меня с толку или искушать дальше, пока я не натворил глупостей.

Я выпрямился, размяв плечи в попытке стряхнуть воспоминание и переключиться на то, с чего всё началось. Потому что у Кары были тайны, но теперь мне было плевать, в чём именно они заключались. Это была не моя тайна, и она ничем мне не была обязана.

И всё же эта её сторона не выходила у меня из головы, подтачивая изнутри так, что я не мог отмахнуться. Я хотел отбросить это, велеть той подозрительной, чересчур въедливой части себя отвязаться, но не мог. Чем больше времени я проводил рядом с ней, тем сильнее убеждался, что она что-то недоговаривает.

Это проявлялось в мелочах: в том, как она уклонялась от определённых вопросов, и в нестыковках в её семейном древе. Были пробелы, целые пласты жизни, о существовании которых она вообще избегала упоминать. И самым досадным было то, что я уже наглухо закрыл это направление поисков. Я не мог узнать ничего больше, не прикоснувшись к ней — черта, которую я отказывался переступать, если только она не согласится на тот второй сеанс. Я не хотел размывать границы, ведь знал: коснись я её снова, я не был уверен, что смогу остановиться, и не мог гарантировать, что всё останется профессиональным.

С другой стороны, мне хотелось копнуть глубже в следующий раз, когда я опущу на неё щупальца. Не потому, что я хотел поймать её на лжи, а потому, что хотел убедиться: с ней действительно всё в порядке, она не попала в беду, и то, что она скрывает, не вернётся, чтобы навредить ей. Потому что если ей грозила какая-то опасность, я не был уверен, насколько смогу оставаться рассудительным. Вопреки всякой логике, Кара становилась для меня чем-то совершенно иным.

Я ловил себя на том, что смеюсь рядом с ней. По-настоящему смеюсь. Улыбаюсь так искренне и непринуждённо — то ли из-за её упрямства, то ли из-за того, как она постоянно бросала мне вызов. В своей убеждённости она была до раздражения очаровательной, и я начал к этому привыкать.

То, какие чувства она во мне вызывала, было почти иронично. Клиенты приходили ко мне за облегчением, за тем чувством покоя, которое я дарил им своей работой, и всё же лёгкость, которую я ощущал рядом с ней, рождалась из одного лишь её присутствия. Никакой магии. Никаких усилий. Только она.

К тому моменту, когда я собирался закрывать салон на вечер, я обнаружил, что уже жажду снова оказаться в её компании. День, к счастью, выдался спокойным, а меньшее число клиентов означало меньшую нагрузку. В основном это была рутинная работа: традиционный массаж, а не глубокие эмоциональные сеансы, требовавшие от меня куда больше сил.

Я был у себя в кабинете, собирая кое-какие вещи перед закрытием, когда раздался стук. Мина не стала дожидаться ответа, прежде чем распахнуть дверь. Разумеется. Для неё стук был чистой формальностью.

— Ну что, как прошёл день? — спросила она, непринуждённо прислонившись к дверному косяку.

— Спокойно, — ответил я, не поднимая взгляда и дописывая последние пометки, заставляя себя сосредоточиться на чём угодно, кроме направления, куда уже уплывали мысли при идее увидеть Кару сегодня вечером. — К счастью, сегодня не пришлось впитывать много стресса. В основном рутинная работа. Ноющие плечи, смещённые позвонки…

— То есть одни лишь мышцы и довольные клиенты.

— Угу.

— И тем не менее, — продолжала она, и я поднял глаза, увидев, как она скрестила руки на груди, а в уголках её губ заиграла многозначительная улыбка, — выглядишь ты так, будто спешишь со всех ног отсюда сбежать.

Я закатил глаза, потому что, разумеется, она уже всё знала. От Мины ничего нельзя было скрыть. Пытаться всегда оказывалось бессмысленным.

— Итак, — настаивала она, слегка склонив голову и явно получая от этого чересчур много удовольствия, — куда это ты собрался, что двигаешься в такой спешке? Дай угадаю… снова к Каре?

— Да, — отозвался я; слово прозвучало более обречённо, чем я рассчитывал, потому что я уже видел вывод, который она выстраивала в голове и подтверждать который я совершенно не собирался. — Помочь с оставшимся ремонта, — добавил я уже твёрже, словно одна лишь уверенность в голосе могла сделать это правдоподобным.

Она даже не пыталась скрыть своё удовлетворение:

— Так я и думала. Что ж, — продолжала она, ничуть не смутившись, — судя по количеству часов, которые ты там проводишь, полагаю, коттедж сейчас в куда лучшем состоянии.

Так оно и было, и в этом заключалась проблема. Моя работа там почти подошла к концу, и стоило мне разобраться с последними мелкими починками, как не останется ни единой причины возвращаться — ни единого логичного предлога продолжать проводить вечера у неё дома.

А это значило…

Я замер на полсекунды, пока осознание укладывалось в голове, ведь я точно знал, что это значит. Когда проект закончится, на этом всё. У меня не будет повода вернуться. И если только она не примет моё предложение насчёт второго сеанса, у нас не останется никаких веских причин вообще продолжать видеться.

И эта мысль пришлась мне совсем не по душе.

— Он в лучшем состоянии, — ровно произнёс я, отложив записи и наконец поднимаясь на ноги, — но сделать предстоит ещё многое. И я намерен довести начатое до конца. Вот и всё.

Мина издала тихий, совершенно неубеждённый звук:

— Ага. Конечно.

— Она явно понятия не имеет, что делает, — продолжил я, полностью игнорируя её тон. — Ты не видела, в каком виде было это место. Если бы я не вмешался, оно бы рухнуло прямо на неё, и тогда я потерял бы платящую клиентку.

— Угу-м, — протянула Мина, медленно кивая. — Нельзя же нам терять клиентку, верно?

Я слегка прищурился:

— Мина.

— Ладно, — сказала она, растягивая слово ровно настолько, чтобы это раздражало. — Как скажешь.

Я прошёл мимо неё, схватив пальто и твёрдо намереваясь оборвать этот разговор, пока он не зашёл ещё дальше.

— Только убедись, что взял хотя бы восемь презервативов! — крикнула она мне вслед.

— Мина, — отчитал я её, как разочарованный родитель, потому что если уж она чувствовала то, что происходило между мной и Карой, то и Кара должна была понимать, а мне совсем не нужно было, чтобы между нами повисло неловкое напряжение — только не в том случае, если это разрушит наши планы на вечер, заключавшиеся в починке двери шкафа в её спальне. Единственном занятии, которое вообще должно было происходить в её спальне. Хотя, стоило мне это представить, как в брюках стало неуютно тесно.