Я переступила с ноги на ногу, откусив дольку яблока, лишь бы занять себя делом. Снаружи шторм снова набрал силу: грянул гром, а дождь с такой силой ударил в стены, что весь дом застонал. Я вздрогнула, но была почти рада этому, потому что этот страх хотя бы имел логичное объяснение. Оставалось лишь надеяться: если он что-то и почувствует от меня, то спишет всё на грозу.

— Ты в порядке? — спросил Октавиус.

— Да, — быстро ответила я, чуть быстрее, чем следовало. — Я просто… плохо переношу штормы.

Что не было откровенной ложью и, честно говоря, служило ещё одной причиной, почему моя ночная и крайне сомнительная попытка ремонта оказалась скрытым благословением. Это было отвлечением — тем, на чём можно сосредоточиться, удерживая страх на расстоянии. Но теперь меня ничто не отвлекало, кроме красивого оборотня в моём доме, а это было именно то отвлечение и напряжение, в котором я абсолютно не нуждалась.

— Что ты обычно делаешь? — спросил он. — Чтобы пережить это.

Я открыла рот, но не смогла выдавить ни звука, потому что ответом было… ничего. До этого мне не позволялась роскошь показывать страх, если только он не служил какой-то цели. Завьеру не нравилось, когда я проявляла слабость — разве что это развлекало его, разве что это было чем-то, что он мог контролировать, формировать и использовать.

Там, в игорном притоне, я боялась каждый день. Боялась того, что он может сделать, если я вызову его недовольство. Боялась того, как его внимание может переключиться без предупреждения, как он может передать меня по рукам, словно я была не более чем вещью в его собственности, каковой в его глазах и по ёбаному подробному контракту я и являлась.

Воспоминание всплыло само по себе: то, как менялся его голос, как он смотрел на меня так, будто страх был чем-то, что нужно взращивать, вытягивать и пожирать, — и от этой мысли у меня всё сжалось в животе.

— Эм, — произнесла я, заставляя свой голос звучать непринуждённее и не желая навлекать расспросы, пока мысли уносило во тьму. — Отвлечься помогает.

— Например?

— Ну, ремонт дома помогал, — сказала я с нервным смешком, хотя Октавиус не выглядел ни капли развеселившимся, — но этот корабль на сегодняшнюю ночь явно уплыл. Я постучала пальцем по подбородку, хватаясь за первое, что пришло в голову: — Покер, — ответила я, и в этом была доля правды. Хотя я и бежала из игорного ада, ненавидела я людей, а не саму игру.

На самом деле я была чертовски хороша в покере, особенно в техасском холдеме. Я провела годы в игорном притоне Завьера — то обслуживая его клиентов, то сидя подле него, как декоративный трофей, то просто находясь там ради развлечения. И где-то посреди всего этого я научилась игре. Не просто правилам, а её ритму, тому, как люди мнят, будто контролируют ситуацию, когда на самом деле это не так. Покер был стратегией, конечно, но последнее слово всегда оставалось за удачей, и именно это делало его справедливым так, как ничто другое в моей жизни.

Если только ты не играешь против кого-то вроде Завьера, разумеется. Если только на кону стоят не деньги, а чужой выбор и свобода.

Я отогнала эту мысль, пока она не пустила корни слишком глубоко, потому что мне нужно было отвлечься, и прямо сейчас покер подходил идеально.

— Может ты немного умеешь? — спросила я, надеясь, что он играет хотя бы достаточно сносно, чтобы составить партию, но не настолько хорошо, чтобы разгромить меня в пух и прах.

— Я никогда не играл, — ответил он.

— Ты шутишь! — выпалила я, пожалуй, чуть слишком громко, прежде чем сбавила тон: — Никогда не играл в покер? — Я слегка подалась вперёд, словно могла ослышаться из-за шторма. Я готова была поклясться, что в Японии покер был популярен. Даже если там нельзя было выигрывать деньги законным путём, взамен всегда давали призы — стимул, которым Завьер пользовался сплошь и рядом.

— Нет, — сухо ответил он, словно не понимая причин моего шока.

— И ты не знаешь правил? — медленно переспросила я, уже понимая, что это мой шанс блеснуть в том, в чём он ничего не смыслит.

— Совершенно.

На моём лице медленно расплылась улыбка:

— О-о, это будет весело.

Его глаза слегка сузились:

— Почему это звучит так, будто будет чем угодно, только не весельем?

— С тобой всё будет нормально, — сказала я, уже принимаясь расчищать маленький столик, каким-то чудом переживший строительный хаос во всём остальном доме. — Я тебя научу.

— Это звучит ещё хуже.

— Это просто, — настаивала я. — Ты быстро всё схватишь, обещаю.

Он промолчал, что я предпочла счесть за согласие.

Я порылась в одном из ящиков, пока не нашла слегка потрёпанную колоду карт — края обмякли от долгой игры, но они были ещё достаточно целыми, чтобы сгодиться, — и перетасовала их с привычной ловкостью, успокоившей меня сильнее, чем я ожидала.

— Итак, — произнесла я, сдав нам обоим по две карты. — Мы сыграем в техасский холдем. Это самая простая версия и, честно говоря, самая весёлая.

— Дай определение слову «простая».

— Ты получаешь две карты, — сказала я, постучав по его картам. — Они твои. Никто другой их не видит. Затем мы выкладываем пять общих карт в центр, и ты собираешь лучшую комбинацию из пяти карт, какую сможешь, используя любое сочетание своих и общих.

Он взглянул на свои карты, затем снова на меня:

— И какова цель?

— Победить, ясен пень, — просто ответила я. — Лучшая комбинация забирает раунд.

— Дай определение слову «лучшая».

Я ухмыльнулась:

— Ладно, самая старшая — это роял-флеш, которого ты, скорее всего, никогда не соберёшь, так что не переживай. Затем стрит-флеш, каре, фулл-хаус, флеш, стрит, тройка, две пары, одна пара и старшая карта.

Он помолчал мгновение, после чего отчётливо вздохнул:

— Мне казалось, ты говорила, что это просто.

— Это и есть просто, — вступилась я. — Ты разберёшься. Доверься мне.

— Довериться тебе звучит как плохая идея.

— Возможно, — сказала я, и в этом была доля честности. Я перевернула три карты в центр, оценивая каждое число и масть. — Это флоп. Дальше мы делаем ставки.

— Чем?

Я замялась. Точно. Денег нет. Вот тебе и «обобрать его до нитки», чего, судя по его общему йогическому вайбу, всё равно было бы немного. Он наверняка жил в палатке на пляже, как заправский минималист.

— Полагаю, мы просто сыграем на интерес. Или ради удовольствия, если хочешь.

— Ценность подобных вещей мне неизвестна. — Его лицо оставалось стоическим, и я не могла понять, ненавидит ли он происходящее или у него просто чертовски хороший покерфейс.

— Ого, — пробормотала я. — Ты прямо душа компании на вечеринках, да?

— Я не хожу на вечеринки.

— Да, похоже на то, — рассмеялась я и продолжила объяснять правила, заполняя пробелы по ходу дела, и прежде чем я успела осознать, мы действительно заиграли. Или, точнее, играла я, а он учился.

Сперва он был осторожен, наблюдая за всем слишком пристально, словно пытался просчитать каждый возможный исход, прежде чем на что-то решиться. Он сбрасывал карты рано и часто, явно не доверяя тому, чего ещё не понимал.

— Знаешь, вообще-то, можно и рискнуть, — сказала я ему.

— Я предпочитаю не проигрывать.

— Покер так не работает. К тому же каждый раз, когда ты пасуешь, я, по сути, выигрываю, так что отрасти яйца и играй, — сказала я со смехом, качая головой, когда вскрыла свои карты. — Видишь? Пара восьмёрок. Ты мог бы побить это любой приличной комбинацией.

— У меня не было ничего приличного, — отозвался он, хотя в его тоне прорезалась лёгкая нотка — что-то чуть более заинтересованное. И у меня возникло предчувствие, что вся эта игра «на интерес» начинает значить для него больше, чем он хотел бы признать.

К пятой раздаче он начал втягиваться, а к восьмой перестал следить за картами.

Он следил за мной.

Мне, по правде говоря, было даже приятно, что его взгляд задерживается на мне — будто он пытался разглядеть что-то под поверхностью. Это заставляло гадать: наблюдает ли он, чтобы раскусить мой покерфейс в игре, или пытается пробиться сквозь покерфейс и разрушить фасад, который я выстроила, чтобы скрываться в этом городе. В любом случае, от этого я чувствовала себя немного нервно.